СИСТЕМНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
И СОЦИОЛОГИЯ

СОЦИАЛЬНАЯ ДЕТЕРМИНАЦИЯ ПРОЦЕССА РАЗВИТИЯ РОССИЙСКОЙ ПСИХОЛОГИИ В НАЧАЛЕ ХХ в.

Е. Г. Гордеева,

ИПиКП, Москва, Россия,

rector@psyinst.moscow

Н. А. Власов,

ИПиКП, РГСУ, Москва, Россия,

vlasovna@rgsu.net

Введение

В историографии отечественной психологии, в том числе в работах А. В. Петровского [7: с. 9], Е. А. Будиловой [2: с. 327–328], М. Г. Ярошевского [16: с. 428–429], В. А. Кольцовой [8: с. 11–12], Б. Н. Рыжова [9: с. 238–239], А. Н. Ждан [3: с. 83], О. Е. Серовой [10: с. 14–16], Н. Ю. Стоюхиной и А. А. Костригина [12: с. 192–211], О. А. Артемьевой и Л. Д. Дубровской [1: с. 83] общим местом является признание значимости влияния социальных факторов на развитие отечественной психологии рубежа XIX и ХХ вв. Вместе с тем следует отметить, что это влияние зачастую может пониматься весьма упрощенно, что особенно было свойственно советской социально-гуманитарной традиции; в основном оно сводилось к противостоянию двух типов мировоззрения (материалистического и идеалистического) и соответствующих им политических идеологий (революционной и монархической), что и находило свое отражение в противостоянии двух направлений в психологии (психология материалистическая, «прогрессивная», опирающаяся на эксперимент как основной метод получения знания о психическом, с одной стороны, и психология идеалистическая, «реакционная», опирающаяся на умозрение или интроспекцию как основной метод получения знания о психическом — с другой).

Не отрицая возможности построения таких, несколько упрощенных, моделей социальной детерминации процесса развития российской психологии в начале прошлого века, следует отметить, что необходимо, помимо анализа влияния внутриполитического контекста на психологию, более подробно осветить еще два аспекта — отношения между властью и наукой в дореволюционный период и влияние экономических и внешнеполитических факторов на становление ряда отраслей психологии в описываемый период времени.

Отношения между властью и наукой в дореволюционный период

К началу ХХ в. российская наука была славна именами физиологов И. М. Сеченова и И. П. Павлова, биологов И. И. Мечникова и К. А. Тимирязева, химиков Д. И. Менделеева и А. М. Бутлерова, историков В. О. Ключевского и С. Ф. Платонова, лингвистов А. А. Потебни и Ф. Ф. Фортунатова, социологов М. М. Ковалевского и Н. И. Кареева, экономистов М. И. Туган-Барановского и В. К. Дмитриева. Вместе с тем нельзя сказать, что Российская империя была лидером в области науки в начале прошлого столетия, о чем говорит не только количество отечественных нобелевских лауреатов, но и тот факт, что будущие ученые из нашей страны ездили на стажировку в Европу, но никак не наоборот.

Политика поддержки науки в царской России 1900–1917 гг. заключалась в основном в следующем:

• поддержка Санкт-Петербургской академии наук: согласно действовавшему в то время Уставу 1836 г. «Академия наук и все члены ее состоят под особенным высочайшим покровительством, оставаясь в введении министра народного просвещения, чрез которого восходят к его императорскому величеству все дела Академии, требующие высочайшего разрешения» [13: с. 94]; при этом средства, которые данное учреждение получало от издательской деятельности, поступали в ее свободное распоряжение;

• поддержка научных учреждений: в силу того что научные учреждения в царской России были в основном интегрированы в систему высшего образования (зачастую в виде лабораторий), то финансовая и правовая поддержка университетов одновременно означала и материальную поддержку научных исследований;

• непротивление созданию научно-исследовательских учреждений: дефицитарность бюджета империи не позволяла осуществить создание сети научно-исследовательских институтов за счет государства (на чем настаивал, например, В. И. Вернадский в годы Первой мировой войны), однако правительство не препятствовало строительству отдельных таких учреждений в ситуации, когда для этого находились средства частных благотворителей, как это было в случае с Психоневрологическим и Психологическим институтами;

• непротивление инициативам ученых: имперское правительство допускало создание научных обществ, и их количество в начала ХХ в. стремительно росло, однако оно сохраняло контроль над ними (в первую очередь, по-видимому, по политическим причинам). Когда в 1915 г. из-за нехватки стратегически важных ресурсов в условиях Первой мировой войны была создана Комиссия по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), то власти не препятствовали деятельности этой организации, однако и не спешили реализовывать ее рекомендации;

• поддержка ученых: в силу того что в царской России для большинства ученых основным видом деятельности было преподавание, то привилегии, которые они имели в этом качестве (в особенности достаточно большое по тем временам жалование, если речь вести о высшей школе, и соответствующие должностям чины в Табели о рангах, а также возможность прохождения стажировки за рубежом), автоматически распространялись на них и как на деятелей науки; некоторые ученые получали государственные награды.

Вместе с поддержкой самодержавие оказывало определенное давление на научное сообщество. Власти были прекрасно осведомлены и о революционной активности студенчества, и об оппозиционных настроениях среди их преподавателей, многие из которых были одновременно и учеными. Тем не менее репрессии по отношению к деятелям науки были выборочными. Так, например, известный историк Р. Ю. Виппер заявил решительный протест против того, что администрация Московского университета в феврале 1901 г. поставила его имя под обращением к волнующимся студентам, после чего попал под надзор полиции; в 1905 г. был арестован историк В. И. Семевский [14: с. 93], в 1907 г. директору Петербургского политехнического института и выдающемуся инженеру А. Г. Гагарину было запрещено поступать на государственную службу в течение трех лет после ночного обыска в студенческом общежитии, в ходе которого из окна была выброшена неразорвавшаяся бомба; историк и профессор Одесского университета Е. Н. Щепкин, отбыв наказание за подписание Выборгского воззвания, не допускался в университет до самой Февральской революции [5: с. 114–115].

Однако самое сильное противостояние царской власти и научного сообщества случилось в 1911 г. С 1910 г. Министерство народного просвещения возглавил правовед Л. А. Кассо, который, пользуясь спадом революционного движения, решил ужесточить порядки в учебных заведениях. Полагая, что политике не место в университетах, он преследовал деятельность любых студенческих организаций (землячеств, касс взаимопомощи, партийных группировок) и запрещал сходки и собрания учащихся, добиваясь при этом беспрекословного подчинения студентов и преподавателей министерским инспекторам [6: с. 172]. Из университетов были уволены многие профессора и преподаватели либеральной ориентации. Активно практиковалось назначение профессоров на должности в противовес обычной практике их избрания в университетах с последующим утверждением министром, все сильнее ограничивалась автономия высших учебных заведений

Наступление Л. А. Кассо на университеты вызвало ответную реакцию со стороны студенчества и преподавательского состава. Во время забастовки 1911 г. было исключено из учебных заведений несколько тысяч студентов, а сами университеты и институты были отданы во власть полиции [2: с. 328]. В знак протеста против действий полиции при подавлении студенческих волнений в отставку подало руководство Московского университета — ректор А. А. Мануйлов, помощник ректора М. А. Мензбир, проректор М. А. Минаков; министр Л. А. Кассо не только немедленно принял их отставку, что означало фактическую поддержку действий полиции, но и снял их с профессорских должностей без прошения [5: с. 115]. В ответ на действия властей по отношению к студентам и руководству педагогический состав Московского университета совершил резонансный демарш: 126 профессоров и преподавателей добровольно покинули это учреждения; среди этих лиц были такие известные ученые, как академики В. И. Вернадский, Н. Д. Зеленский, П. Н. Лебедев, К. А. Тимирязев и др. [6: с. 172–173]. Репрессии преподавателей и ученых затронули не только Москву: в Киевском политехническом институте были уволены три декана, добровольно ушли в отставку семь профессоров и ряд преподавателей и лаборантов, в силу чего 10 кафедр оказались вакантными; более 20 ведущих профессоров и доцентов покинули Донской политехнический институт; подали в отставку директор Женского медицинского института С. С. Салазкин и начальник Военно-медицинской академии Н. А. Вельяминов; оппозиционную профессуру Петербургского университета, не участвовавшую в выступлениях и демаршах подобного московскому, Л. А. Кассо в течение 1912–1913 гг. распределил по другим учебным заведениям [5: с. 116]. Таким образом, самодержавию удалось подавить выступления студентов, преподавателей и ученых, однако дорогой ценой — высшая школа России лишилась значительного количества первоклассных педагогических и научных кадров.

У властей были основания считать ученых оппозиционно настроенными по отношению к существующей в стране политической системе, хотя также известен тезис об аполитичности деятелей науки [11: с. 468]. В условиях углубления социально-экономических и иных противоречий в обществе и на фоне разрастания кризисных явлений в начале ХХ в., усилилась политическая поляризация всех слоев населения, что не могло не затронуть в большей или меньшей степени и ученых. Отрицательное отношение деятелей науки к самодержавию было вызвано следующими причинами:

• причины, вызванные несовершенством системы организации науки в стране: ее недостаточное финансирование, высокая степень бюрократизации (трудности в принятии и реализации решений из-за низкой эффективности управленческого аппарата, чиновничий произвол). В. И. Вернадский так характеризовал обстановку, в которой работали русские ученые в то время: они «совершали свою научную работу вопреки государственной организации, при отсутствии самых элементарных условий общественной безопасности. Они стали при этом рядом, как равные по силе, со своими товарищами Запада и за океаном, которые совершали эту работу или при помощи государства, или при государственной организации, обеспечивающей им возможность спокойной научной работы» (цит. по [5: с. 91]);

• причины, вызванные несовершенством системы подготовки научных кадров: недостаточное финансирование системы образования, низкая грамотность основной массы населения, невысокое качество начального образования, малочисленность высших учебных заведений, недоступность высшего образования для подавляющего большинства жителей страны, всевозрастающая нагрузка на преподавательский состав вузов;

• причины, вызванные особенностями государственного устройства империи: отсутствие гражданских свобод, цензура, репрессии против выражающих недовольство, невозможность участия ученых в политической жизни страны, архаичная система власти с низкой социальной мобильностью, бедность, бесправие и страдания простого народа.

О групповом сопротивлении ученых самодержавию в 1911 г. мы писали выше, однако это был не единственный случай. 95 литераторов и ученых (в том числе инженер Н. Г. Гарин-Михайловский и врач и педагог П. Ф. Лесгафт) подписали письмо, осуждающее жесткие действия царской полиции и казаков при разгоне студенческой демонстрации 4 марта 1901 г. у Казанского собора в Петербурге [15: с. 24]. В 1905 г. в результате провала попытки ученых отметить 150-летний юбилей Московского университета, сорванный Министерством народного просвещения, была подготовлена «Записка 342 ученых», подписанная изначально 16 академиками, 125 профессорами и 201 доцентом, однако затем опубликованная газетами и собравшая уже 1 500 подписей. В этой записке, авторами который были известные деятели русской науки: химик Н. Н. Бекетов, историк А. С. Лаппо-Данилевский, ботаник И. П. Бородин, геолог Ф. Н. Чернышев, лингвист А. А. Шахматов и ряд других, — обстоятельной и аргументированной критике было подвергнуто положение дел в науке (низкий уровень начального образования, подавление личности учащегося, отсутствие свободы исследования и преподавания, подавление педагогической инициативы и т. д.), которая, однако, звучала одновременно и в качестве вызова самодержавию [4: с. 314–315]. Скандал получился нешуточный: президент Академии наук великий князь К. К. Романов отчитал в специальном циркулярном письме 16 академиков-подписантов, попрекая их среди прочего в том, что, критикуя правительство, они тем не менее не отказались получать от него жалование; А. А. Шахматов ответил на это родственнику царя в том духе, что это жалование дается ученым не за их молчаливое одобрение действий правительства, а за работу на благо русского народа и государства [5: с. 109].

Подводя итог анализу отношений между властью и учеными в дореволюционный период, необходимо отметить следующее. Во-первых, самодержавие оказалось в своеобразной ловушке: с одной стороны, оно осознавало научно-техническое отставание империи от развитых западных стран, из-за чего нуждалось в работе ученых и не могло запретить их деятельность; с другой стороны, представители правящей верхушки ясно видели оппозиционные настроения в среде ученых и понимали, что увеличение их численности автоматически приведет к росту количества недовольных монархией. Во-вторых, двойственность положения и отношение власти к науке порождала и двойственную политику — и меры по поощрению ученых (учитывая финансовые возможности и политическую целесообразность), и меры по их наказанию (учитывая относительно мягкую, особенно по сравнению с советской властью, тактику репрессирования). В-третьих, политически активные ученые действительно в большинстве своем состояли в оппозиции к власти, причем на то были веские причины организационного и политического характера.

Социальная детерминация становления отраслей психологической науки в России

Экономическая ситуация оказала существенное влияние на развитие психологической науки в России начала ХХ в. С одной стороны, хроническая нехватка государственного финансирования науки и образования привела к тому, что два первых в стране института, занимавшихся разработкой проблем психологии (Психоневрологический — в Петербурге и Психологический — в Москве), были созданы на частные пожертвования благотворителей.

В довоенные годы в империи особенно интенсивно развивались четыре отрасли психологии — медицинская, педагогическая, социальная и военная. Развитие первой из них было связано в том числе и с интенсивной индустриализацией, так как сопровождающие ее рост численности пролетариата (и, соответственно, рост численности городского населения в целом) и общее ускорение ритма жизни (период рубежа XIX и ХХ вв. был метко назван историком Й. Радкау «эпохой нервозности») привели к увеличению количества лиц, которым была нужна психиатрическая помощь. Неудивительно поэтому, что медицинская (клиническая, патологическая) психологии возникла именно в США и Германии, т. е. в странах, бывших в то время флагманами промышленного роста.

Признанным лидером в области психиатрии в то время была Германская империя, родина выдающегося врача и автора нозологической концепции Э. Крепелина, создавшего на территории России, в Дерптском университете, психологическую лабораторию. Ведущие русские врачи (В. М. Бехтерев, С. С. Корсаков, В. Ф. Чиж и др.), проходя стажировку по психиатрии в этой стране, параллельно знакомились и с передовыми достижениями психологической науки, в первую очередь с исследовательской программой В. Вундта, в силу чего у них достаточно быстро сформировался интерес и к (медицинской) психологии. Следовательно, не вызывает удивления тот факт, что первые экспериментально-психологические лаборатории создавались именно врачами при университетских клиниках и в них велись как исследования в области патологической, так и в области «нормальной» (т. е. общей) психологии.

В конце XIX – начале ХХ в. отечественными психиатрами был издан целый ряд работ, в которых разрабатывалась проблематика медицинской психологии. А. А. Токарский в работе «О глупости» (1896), посвященной проблеме слабоумия, главным нарушением при этой болезни называет неспособность ума страдающего от него человека верно оценивать действительность. В область интересов В. Ф. Чижа входили психометрия и психофизика, проблемы индивидуальности и личности, чувства и самочувствие. Многие работы П. И. Ковалевского были посвящены психологии: «Психология пола» (1895), «Вырождение и возрождение. Преступник и борьба с преступностью (Социально-психологические эскизы)» (1903), «Основы психологии человека (с рисунками)» (1917). В клинико-психологических работах И. А. Сикорского («О детях трудных в воспитательном отношении» (1882); «О заикании» (1889); «Всеобщая психология с физиогномикой в иллюстрированном изложении» (1904); «Психологические основы воспитания» (1904)) отражено стремление автора дать целостное представление о психике ребенка, воздействие на которую обеспечивают как биологические, так и социальные факторы.

Часть работ отечественных врачей была посвящена методологическим проблемам (медицинской) психологии: например, работа В. М. Бехтерева «Материалы к методике объективного исследования душевнобольных» (1910). Особенности медико-психологической диагностики достаточно полно были определены в «Атласе для экспериментально-психологического исследования личности с подробным описанием и объяснением таблиц» врача Ф. Е. Рыбакова, изданном в том же 1910 г. Психиатр А. Н. Бернштейн в книге «Клинические приемы психологического исследования душевно-больных. Опыт экспериментально-клинической семиотики интеллектуальных расстройств» (1911) описывает применение методик для изучения трех основных сфер психики — интеллекта (ума), эмоций и воли. В работе невропатолога Г. И. Россолимо «Психологические профили. Количественное исследование психических процессов в нормальных и патологических состояниях» (1917) была предложена методика экспериментального исследования уровня интеллекта.

Интенсивное экономическое развитие в начале ХХ в. оказало влияние и на становление педагогической психологии в России. Наша страна, как и некоторые другие западные государства, в то время оказалась в ситуации дефицита квалифицированной рабочей силы в условиях ускоряющейся индустриализации. Процесс модернизации системы образования требовал обращения к психологии как к науке, могущей дать ценные рекомендации по обучению и воспитанию школьников и студентов. И в этом смысле закономерным является то, что педология возникла именно в США как в стране, являющейся одним из лидеров индустриализации, а первое массовое тестирование интеллекта детей начали проводить во Франции, реализующей программу обязательного всеобщего образования (французы прекрасно помнили тезис о том, что войну с Пруссией 1870–1871 гг. выиграл немецкий школьный учитель).

Схожие процессы наблюдались и в России. Крестьянин для работы в поле не нуждался даже в начальном образовании, однако рабочий, трудящийся на дорогостоящем станке и обязанный выпускать конкурентоспособную промышленную продукцию, такого себе позволить не мог, равно как и матрос становившегося все более технически совершенным военно-морского флота. Не только распространение гуманистических идей требовало модернизации системы образования, но и нужды экономики и военного дела. Удовлетворение этих нужд стимулировало развитие педагогической психологии и педологии в Российской империи, исследования в области которых были сосредоточены на вопросах определения условий и факторов, которые влияют на детское развитие в целом и формирование в условиях обучения и воспитания личности в частности. Помимо решения теоретических задач ученые в области педагогической психологии давали ценные рекомендации педагогам по воспитанию гармонически развитого человека, что предполагало сочетание умственного развития с эмоциональным, волевым, нравственным, эстетическим и физическим.

В эти годы в России был опубликован ряд крупных работ по педагогической психологии, в том числе А. П. Нечаева («Современная экспериментальная психология и ее отношение к вопросам школьного обучения» (1901); «Наблюдения над развитием интересов и памяти в школьном возрасте» (1901); «Душевная жизнь детей: Очерки по педагогической психологии» (1910)), А. Ф. Лазурского («Энциклопедия семейного воспитания и обучения. Выпуск 51: О развитии воли и характера у детей» (1906)), Н. Е. Румянцева («Педология (наука о детях), ее возникновение, развитие и отношение к педагогике» (1910)). Издавались журналы по педагогической психологии («Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии», «Вестник психологии, криминальной антропологии и педологии»); в 1910 г. было образовано Общество экспериментальной педагогики; в дореволюционные годы было проведено пять профильных съездов: по педагогической психологии — в 1906 и 1909 гг., по экспериментальной педагогике — в 1910, 1913 и 1916 гг.

Рост интереса к психологическому знанию усиливался по мере обострения социальных противоречий и экономических трудностей. В начале прошлого столетия российское общество столкнулось с незнакомыми ему «в личном опыте» феноменами массовых политических движений пролетариата и интеллигенции, частыми терактами против государственных лиц, парламентаризмом и революциями, которые в предыдущем столетии казались чем-то далеким, связанным скорее с постоянно политически нестабильной Францией. Эти явления требовали осмысления, поэтому рефлексирующая часть общества обратилась за поисками ответов на поставленные жизнью вопросы такого рода к истории, социологии и психологии.

В эти годы в России, реагируя на общественный запрос, ускоренными темпами развивалась социальная (общественная) психология. Выходят работы В. М. Бехтерева («Роль внушения в общественной жизни» (1898); «Предмет и задачи общественной психологии как объективной науки» (1911); «Коллективная рефлексология» (1921)), А. А. Богданова («Из психологии общества» (1904)), М. М. Ковалевского («Социология» (1910)), Л. И. Петражицкого («Введение в изучение права и нравственности: Эмоциональная психология» (1905); «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» (1907)). В этих трудах разрабатывался ряд значимых для российского общества того времени проблем, в том числе влияние группы на особенности психической деятельности и поведение ее членов (в частности, психическое заражение); психологические особенности лидерства; психология социальных отношений и отдельных социальных классов; феномен психологического воздействия (в особенности внушения); проблема социальной детерминация психики и др.

Две войны с внешним врагом, в которых Россия приняла участие в начале прошлого века (Русско-японская и Первая мировая), также оказали определенное влияние на психологию. В конфликте на Дальнем Востоке русский солдат, в массе своей бывший крестьянином, впервые столкнулся с пулеметами и массированным применением артиллерии; в Германскую войну к этим видам вооружений добавилась авиация и удушающие газы. Обе войны поставили перед отечественной наукой ряд вопросов, таких как специфика психического состояния военнослужащего во время боя, проблема психологии различных видов воинской деятельности, психологические особенности воинского воспитания, этиопатогенез, лечение и профилактика психогенных психических расстройств, вызванных участием в боевых действия и т. п. Ответы на указанные вопросы стали искать ученые, ставшие у истоков отечественной военной психологии: Г. Е. Шумков («Предмет и область военной психологии» (1910); «Роль чувства тревоги в психологии масс как начала нивелирующего индивидуальности» (1914); «Душевное состояние воинов после боев (Военно-психологическое исследование)» (1914)), Н. Н. Головин («Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца» (1907)), П. И. Изместьев («Из области военной психологии» (1907)), Н. А. Ухач-Огорович («Военная психология» (1911); «Психология толпы и армии» (1911)) и др. Особо следует отметить труды русских психиатров, тематика которых находилась на стыке военной психиатрии и военной и медицинской психологии, — П. М. Автократова («Призрение, лечение и эвакуация душевнобольных во время Русско-японской войны в 1904–1905 годах» (1906)), В. М. Бехтерева («Война и психозы» (1914); «Моральные итоги Великой мировой войны» (1915)), Н. М. Добротворского («Душевные заболевания в связи с войной» (1919)) и др.

Таким образом, российские ученые реагировали на изменение экономической и социальной ситуации в стране путем разработки тех областей психологии, которые были особенно востребованы в сложившихся условиях.

Психологическая наука в условиях политической поляризации российского общества

В начале прошлого века существовала точка зрения, согласно которой настоящий ученый должен быть вне политики, т. е. является своего рода волшебником, живущим в башне из слоновой кости. Однако в реальности этот идеал был утопией, особенно если вести речь о России начала ХХ в. Наука как социальный институт или часть культуры погружена в общественную жизнь и не может не испытывать на себе ее влияния, даже если декларируется обратное.

Говоря о воздействии общественно-политического контекста на российскую психологию, необходимо учитывать то, что крайне идеологизированная обстановка начала прошлого столетия прямо или косвенно оказывала влияние на настроения психологов, которые могли транслировать в публичное пространство свои взгляды по тем или иным социально значимым вопросам.

В качестве подтверждения данного утверждения можно рассмотреть фигуру В. М. Бехтерева, в советской историографии оцененного в качестве прогрессивного общественного деятеля. В 1911 г. в структуре Психоневрологического института им был создан Экспериментально-клинический институт для изучения влияния алкоголя на организм (Противоалкогольный институт), официальное открытие которого состоялось в мае 1912 г. Данный факт со всей очевидностью говорит о том, что В. М. Бехтерев считал данную проблему весьма значимой для России того времени. Ученый утверждал: алкоголизм представляет собой социальное зло, что может быть понято двояко — эта болезнь наносит вред обществу и эта болезнь имеет общественные корни. В силу того что социальная обстановка того времени была крайне политизирована, именно вторая трактовка могла быть воспринята публикой (даже вопреки желанию автора, хотя критическая позиция академика в отношении самодержавия была общеизвестна).

Если алкоголизм есть заболевание, вызванное обществом, значит, с этим обществом что-то не так, оно само больно. Почему население пьет сверх меры? Потому, что есть те, кому выгодно его спаивать (правительство и предпринимательские круги, зарабатывающие на этом пороке огромные деньги и использующие его в качестве средства одурманивания масс), и есть те, кто вынужден спиваться (мучающийся от своего тяжелого социально-экономического положения народ, прибегающий к употреблению спиртного для облегчения своего психического состояния). Таким образом, психиатр и психолог В. М. Бехтерев, будучи академиком, тайным советником и генерал-лейтенантом медицинской службы русской императорской армии (!), фактически бросал обвинение политического характера в адрес господствовавшего в то время режима.

О психологах, как и о других ученых начала прошлого века, можно говорить как о людях, не интересующихся политикой (и такие действительно были), однако многие из них переживали за судьбу своей страны и народа, видели изъяны и пороки существующего строя. Усиление влияния марксизма в области идеологии означало, среди прочего, и то, что те негативные явления, которые можно наблюдать у отдельно взятого индивида (например, тот же алкоголизм), стали пониматься как социальные по происхождению. Следовательно, если ученый был неравнодушен к страданиям ближнего, то он начинал искать причины этих страданий в порочном общественном устройстве и тем самым вольно или невольно начинал испытывать недовольство существующим режимом.

Практически с самого своего возникновения в российской психологии появилась тенденция к противостоянию материализма и идеализма, которое проявлялось в дискуссиях о таких базовых для этой науки вопросах, как первооснова психики (мозговой субстрат или душа?), ее предмет (рефлексы, душа или сознание?), основной метод (умозрительный метод, интроспекция или эксперимент?), отношения между мозгом и психикой (мозг влияет на психику или наоборот, или они сосуществуют параллельно?), проблема индивидуального и социального (человек обладает независимой волей или является игрушкой в руках окружающих его природных и социальных сил?). Остроты в эти дискуссии добавляла социально-политическая ситуация в стране, так как зачастую сторонники консервативных взглядов придерживались идеалистических воззрений, а более революционно настроенные деятели, особенно социалисты, стояли на материалистической точке зрения. Недаром царский цензор в свое время оценил книгу И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга» (1866) как идеологически вредную. Таким образом, дискуссии об основаниях психологии еще в пореформенный период довольно быстро вышли из исключительно научных рамок в более широкий социально-политический контекст.

Идеализм был основой религии и религиозной философии, а она, в свою очередь, прочно ассоциировалась с царским режимом. Физиолог или психолог, стоящий на материалистических позициях, мог не отвечать на «основной вопрос философии» (о первичности материи или духа), но подразумевалось, что он «автоматически» выступает против идеализма, а выступая против идеализма, он таким образом оказывается в оппозиции к правящему режиму. Именно это увидел в «Рефлексах головного мозга» указанный выше цензор, узрев в точке зрения И. М. Сеченова не столько решение научной проблемы, сколько покушение на основы веры, права и в конечном счете политического строя. Сеченовские идеи в 60–70-х гг. XIX в. звучали как вызов режиму и находили значительную поддержку в среде представителей интеллектуального слоя потому, что образованная часть общества оказалась готова к ним и поддержала их.

Дискуссии по указанным выше вопросам продолжались и на рубеже XIX и ХХ вв. И хотя они, как правило, напрямую не касались политики, политический подтекст там все равно присутствовал. Некоторые сторонники идеализма и одновременно представители философской психологии, имевшие духовный сан (например, архиепископ Никанор или митрополит Антоний, который, к слову, был одним из организаторов черносотенного Союза русского народа), были ярыми сторонниками монархии; часть приверженцев материализма, будучи одновременно врачами-психиатрами и психологами естественно-научной ориентации (например, В. М. Бехтерев и С. С. Корсаков), считались прогрессивными общественными деятелями и выступали в качестве критиков существующих порядков.

Заключение

Говоря о влиянии социальных факторов на развитие науки вообще и психологии в частности в начале прошлого века, не следует тем не менее их переоценивать. Стремление историков-классиков психологии (Е. А. Будиловой, А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского и др.) показать чуть ли не определяющую детерминацию развития отечественной психологии противоборствующими политико-идеологическими силами в начале ХХ в. можно скорее отнести к советской науке, где это влияние действительно было очень значительным; однако вряд ли будет правомерным проецировать положение дел в данной сфере в период после Октябрьской революции на период, предшествующей Февральской. Сложно представить себе в работах, например, Г. И. Челпанова или В. М. Бехтерева цитаты из последней речи Николая II, ссылки на труды «классиков» славянофильства и на «исторические» решения очередной сессии Государственной думы — подобная практика подтверждения лояльности действующей власти и ее идеологии (с поправкой на источники цитирования) станет обязательным элементом уже советской психологии.

Тем не менее можно с уверенностью констатировать если и не определяющее, то существенное влияние социальных факторов на развитие российской психологии в начале ХХ в. Во-первых, необходимо отметить взаимозависимость и сосуществовавшее параллельно с ней взаимное недоверие между властью и учеными-психологами, так как первая нуждалась в результатах научной деятельности вторых, а вторым была необходима материальная поддержка со стороны государства. Во-вторых, социально-экономическая ситуация в России стимулировала развитие некоторых отраслей психологии — медицинской (рост потребности населения в психиатрической помощи), педагогической (необходимость модернизации системы образования), социальной (кризисные явления в общественной жизни) и военной (участие страны в двух войнах в период с 1900 по 1917 г.). В-третьих, идеологическое противостояние в обществе находило свое отражение, пусть и опосредованно, в противостоянии философско-методологических, мировоззренческих установок психологов, крайние позиции которых соответствовали позициям идеализма и материализма. В итоге социальная детерминация развития отечественной психологии в начале ХХ в. сосуществовала параллельно с предметно-логической и осуществляла свой специфический вклад в генезис психологического знания.

Литература

1. Артемьева О. А., Дубровская Л. Д. Научные коллективы Г. И. Челпанова: историко-психологическое исследование // Психология и психотехника. 2021. № 4. С. 72–89. https://doi.org/10.7256/2454-0722.2021.4.36900
2. Будилова Е. А. Труды по истории психологии / отв. ред. Т. И. Артемьева, А. Л. Журавлев, В. А. Кольцова. М.: Наука, 2009. 503 с.
3. Ждан А. Н. Г. И. Челпанов — основатель первой психологической школы в России // Культурно-историческая психология. 2024. Т. 20. № 2. С. 78–88. https://doi.org/10.17759/chp.2024200209
4. Комков Г. Д., Левшин Б. В., Семенов Л. К. Академия наук СССР: Краткий исторический очерк: в 2 т. Т. 1: 1724–1917. М.: Наука, 1977. 383 с.
5. Лейкина-Свирская В. Р. Русская интеллигенция в 1900–1917 годах. М.: Мысль, 1981. 285 с.
6. Никифоров А. С. Основатель отечественной неврологии и психиатрии В. М. Бехтерев: Зигзаги судьбы и научной жизни. М.: ЛЕНАНД, 2023. 272 с.
7. Петровский А. В. История советской психологии: Формирование основ психологической науки. М.: Просвещение, 1967. 367 с.
8. Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / под ред. А. В. Брушлинского. М.: Институт психологии РАН, 1997. 576 с.
9. Рыжов Б. Н. Системная психология. М.: Т8 Издательские Технологии, 2017. 356 с.
10. Серова О. Е. Всегда первый! К 110-летию создания Психологического института // Теоретическая и экспериментальная психология. 2022. Т. 15. № 3. С. 10–27. https://doi.org/10.24412/2073-0861-2022-3-10-27
11. Столетов В. Н. Ученый, гражданин, мыслитель // Тимирязев К. А. Наука и демократия: сборник статей. 1904–1919 гг. М.: Соцэкгиз, 1963. С. 465–485.
12. Стоюхина Н. Ю., Костригин А. А. Первая мировая война в судьбах российских психологов: трагедия и долг // Институт психологии Российской академии наук. Социальная и экономическая психология. 2021. Т. 6. № 1 (21). С. 192–218. https://doi.org/10.38098/IPRAN.SEP.2021.21.1.008
13. Уставы Академии наук СССР. М.: Наука, 1975. 206 с.
14. Ушаков А. В. Революционное движение демократической интеллигенции в России. 1895–1904. М.: Мысль, 1976. 236 с.
15. Федюкин С. А. Партия и интеллигенция. М.: Политиздат, 1983. 238 с.
16. Ярошевский М. Г. История психологии. М.: Мысль, 1985. 575 с.