СИСТЕМНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
И СОЦИОЛОГИЯ

ВОПРОСЫ ПСИХИЧЕСКОГО САМОРАЗВИТИЯ В ДЕТСТВЕ В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТВОРЧЕСТВЕ В. Г. КОРОЛЕНКО (СИСТЕМНЫЙ ВЗГЛЯД)

Г. А. Урунтаева,

ИИДСВ РАО, Москва, Россия,

lotsman52@mail.ru

Введение

Проблема закономерностей и условий психического развития в детском возрасте вызвала в середине XIX в. огромный интерес не только у российских ученых, в связи со становлением детской психологии и дошкольной педагогики как отраслей науки, но и у писателей (Л. Н. Толстой, С. Т. Аксаков и др.). В конце XIX в. писатель, публицист, общественный деятель — Владимир Галактионович Короленко (1853–1921), — искренне любящий детей, необыкновенно чуткий к ним, наблюдательный и вдумчивый психолог, посвятил теме взросления немногие, но лучшие из своих произведений, среди которых: «В дурном обществе. Из воспоминаний моего приятеля» (1885) («Дети подземелья» — сокращенный вариант), «Ночью» (1888), «Парадокс» (1894), «Слепой музыкант» (1886–1898) [3; 9]. Короленко, гуманист и оптимист, верил в возможность деятельного обретения детьми счастья и добра, как и герой-калека его очерка «Парадокс»: «Человек создан для счастья, как птица для полета» [7: с. 267]. Работая над ним в момент трагедии своей жизни — смерти дочери, — он писал: «Жизнь вообще, в самых мелких и самых крупных своих явлениях, кажется мне проявлением общего великого закона, главные основные черты которого — добро и счастие. А если нет счастия? Ну, что ж, исключение не опровергает правила. Нет своего — есть чужое, а все-таки общий закон жизни есть стремление к счастию и все более широкое его осуществление» [6: с. 85]. Исследователи указывали, что Короленко показал богатство и сложность, наивность, чистоту и искренность души ребенка; своеобразие движений его мысли, фантазии, переживания радостей, печалей и страданий; специфику понятий о социальных противоречиях, несправедливости; особенности детских типов [8; 19]. Писатель, подчеркивали ученые, заглянул в «интимнейшие уголки детской души», «перипетии детской жизни», ее «задушевные тайны» [15: с. 24], в бескорыстные стремления, симпатии и антипатии, «распускающееся сознание и свежие чувства» [12: с. 26], т. е. в особенную, причудливую психологию маленьких людей. Но ученые не рассматривали взгляды Короленко на проблему психического развития в детстве, в то время как в повести «Слепой музыкант» писатель представил целостную картину этого процесса в детстве, от младенчества до отрочества, как систему его этапов, закономерностей, внешних и внутренних факторов, проследил, как близкие взрослые помогали ребенку с проблемами в развитии стать полноценным членом общества, обрести счастье. В трех других произведениях о детях он описал отдельные яркие эпизоды их жизни, когда они были предоставлены самим себе, лишены внимания и заботы родных людей, даже отторгнуты семьей, как герой «В дурном обществе». Теперь, когда взрослые, не задумываясь о своеобразии, сложных законах детской психологии, не организовывали активность ребят, важнейшим условием психического развития стала их собственная активность, процессы саморазвития, самодеятельности. Заметим, что в конце XIX в. на большое значение этих процессов в развитии ребенка указал крупный психолог и педагог П. Ф. Каптерев: «Душа наша… есть своеобразный организм, все перерабатывающий, все изменяющий постоянно, по поводу внешних впечатлений развивающий собственную деятельность» [4: с. 299]. Дети уже в детстве, считал ученый, зачастую по своей воле и желанию, но не родителей, выбирают игры, занятия, товарищей, пристрастия, соответствующие их природе, потребностям самовоспитания и самообразования. В 20–30-е гг. XX в. С. Л. Рубинштейн, философ и психолог, определяя основные положения субъектно-деятельностной концепции, сформулировал один из важных принципов советской психологии — единство сознания и деятельности: «Итак, субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; он в них созидается и определяется» [14: с. 106].

Две взаимосвязанные, но принципиально различные линии психического развития ребенка выделил современный исследователь детства Н. Н. Поддьяков: линия саморазвития, лежащая в основе его собственной активности, творчества, детерминированная его внутренними противоречиями, и линия с ведущей ролью взрослого в организации воспитания и обучения малыша [13: с. 74–75].

В произведениях «В дурном обществе», «Ночью», «Парадокс» Короленко обратился к проблеме саморазвития детей, обусловленного их собственной активностью. Он представил саморазвитие в форме таких видов самостоятельной детской деятельности, как познание, дружба, общение, игра, которые преследовали, наряду с удовлетворением потребности в любви родных людей, общении с ними, стремление узнать их большой мир, участвовать в их жизни, а также выражали отношение ребят к окружающему социальному и природному миру. Следовательно, дети направляли собственную активность на знакомство с жизнью взрослых, с огромным любопытством всматриваясь в нее, рассуждая о причинах и следствиях происходящих там событий, моделируя их в игре, пытаясь вернуть родительскую любовь, находя друзей и среди изгоев общества.

Таким образом, писатель показал многообразие проявлений детского саморазвития, проследил, какие психологические особенности, качества приобретает ребенок в этом процессе. Рассмотрим систему взглядов В. Г. Короленко о своеобразии психического саморазвития детей в их самостоятельной деятельности.

В. Г. Короленко о роли познавательной деятельности ребенка в понимании окружающего мира

На протяжении детства окружающий ребенка мир значительно расширяется от пространства его комнаты и родного дома до парка или сада вокруг него, а затем поселка, города и всего мира; он увеличивается от общения с близкими людьми до дружбы со сверстниками и контактов с их родителями, да и незнакомыми взрослыми на улице. Чтобы взаимодействовать с социальным, предметным, природным миром ребенок должен понимать специфику, законы их организации и существования, а значит, развернуть собственную познавательную деятельность.

Вехами, ознаменовавшими полгода жизни Васи шести лет, главного героя повести Короленко «В дурном обществе. Из воспоминаний моего приятеля», от теплого лета до наступления первых зимних холодов, стали сильные переживания: горе при смерти матери и потом маленькой подруги; горечь одиночества из-за отторжения отцом и затем радость при обретении его любви. Подзаголовок «Из воспоминаний моего приятеля» говорит о том, что некоторые пояснения о душевной жизни мальчика даны им повзрослевшим. После смерти матери о Васе в семье уже никто не заботился, никто не стеснял его свободы, поэтому, редко бывая дома, он «рос, как дикое деревце в поле» [5: с. 192]. Взрослые называли его бродягой, негодным уличным мальчишкой, отпетым разбойником, уверяли в дурных наклонностях, создавая установку их наличия, и тогда он, поверив в обладание ими, перестал обращать внимание на упреки взрослых, перенося их, как солнечный зной или внезапный дождь, а замечания выслушивал хмуро, поступая по-своему. Следуя этой установке, взрослые возвели высокую стену между Васей и его сестрой Соней четырех лет, которых связывала взаимная любовь, совместные игры. Так, нянька, заметив игру брата с Соней, сердито уносила ее, а он воображал няньку всклокоченной наседкой, себя — хищным коршуном, сестру — маленьким цыпленком. Ощущая горечь и досаду, он перестал играть с ней.

Когда Васе стало тесно в доме и саду без любви и ласки, он начал бродяжничать, ощущая странное предчувствие, предвкушение жизни, желание выйти из близкого круга в огромный безграничный мир взрослых, понять его: «Мне казалось, что где-то там, в этом большом и неведомом свете, за старою оградой сада, я найду что-то; казалось, что я что-то должен сделать и могу что-то сделать, но я только не знал, что именно; а между тем, навстречу этому неведомому и таинственному, во мне из глубины моего сердца что-то поднималось, дразня и зазывая» [5: с. 213]. В поиске ответа на эти вопросы Вася «бегал и от няньки с ее перьями, и от знакомого ленивого шепота яблонь в… маленьком садике, и от глупого стука ножей, рубивших на кухне котлеты» [5: с. 213].

Итак, Вася направил собственную активность на знакомство с городом, замком, природой, людьми, т. е. самостоятельно ставил цели познавательной деятельности и реализовывал их, придавая ей произвольный, творческий характер. Заметим, что современные исследователи считают это качество важным достижением детства [16: с. 324; 18: с. 56]. Он бродил по улицам города, всматриваясь с интересом и любопытством во все проявления его жизни, «вслушивался в гул проволок на шоссе, вдали от городского шума, стараясь уловить, какие вести несутся по ним из далеких городов, или шелест колосьев, или шепот ветра на высоких гайдамацких могилах» [5: с. 213]. Обостренные наблюдательность, любознательность, впечатлительность, эмоциональность, открытость внешнему миру, новому опыту помогали ему накапливать в памяти многообразные представления, а «то неведомое, что поднималось из глубины детской души, по-прежнему звучало в ней несмолкающим, таинственным, подмывающим, вызывающим рокотом» [5: с. 213]. Вася с любопытством и страхом смотрел на обнаруженное им величавое дряхлое строение на острове пруда. Страх вызывал не сам вид старого, полуразрушенного замка, а страшные рассказы и предания о том, что остров насыпан пленными турками, стоит на человеческих костях. Воображение испуганного мальчика усиливал страх, рисуя с опорой на эти предания «под землей тысячи турецких скелетов, поддерживающих костлявыми руками остров с его высокими пирамидальными тополями и старым замком» [5: с. 193]. Вид замка наводил на Васю с товарищами панический ужас даже в солнечные летние дни, ведь «страшно глядели черные впадины давно выбитых окон; в пустых залах ходил таинственный шорох: камешки и штукатурка, отрываясь, падали вниз, будто гулкое эхо» [5: с. 193], после чего они, не оглядываясь, убегали, долго слыша стук, топот, гогот. «А в бурные осенние ночи, когда гиганты тополи качались и гудели от налетавшего из-за прудов ветра, ужас разливался от старого замка и царил над всем городом» [5: с. 193]. Вася с испугом и интересом следил за появлением в городе трех всадников: потомков владельцев замка — старого графа, такой же мрачной развалины, как замок на острове, его величавой и сухой дочери в черной амазонке — и шталмейстера. И все-таки мальчик приходил на остров, чтобы полюбоваться издали его серыми стенами и замшелой старой крышей. Он с уважением видел в его обитателях таинственные, как и замок, существа. Ведь «они спят там ночью, они слышат все, что там происходит, когда в огромные залы сквозь выбитые окна заглядывает луна или когда в бурю в них врывается ветер» [5: с. 197]. Вася любил слушать рассказы бывшего графского слуги Януша семидесяти лет о славном прошлом «умершего» здания. Воображение мальчика оживляло образы пришедшие из преданий, вызывало величавую грусть и смутное сочувствие «к тому, чем жили некогда понурые стены, и романтические тени чужой старины пробегали в юной душе, как пробегают в ветреный день легкие тени облаков по светлой зелени чистого поля» [5: с. 197]. Так чувства Васи дифференцировались в соответствии с их объектами на познавательные, эстетические, нравственные, возрастал их накал, а познавательные процессы интегрировались при ведущей роли воображения в понимании предметов и явлений.

Замок и Януш его перестали привлекать, когда последний изгнал из строения одних, но таких же, как он, нищих и оставил в нем аристократический кружок из бывших слуг или потомков графского рода, создав тем самым монополию признанного нищенства. Старый интриган Януш приглашал мальчика в замок, уверяя, что «сын почтенных родителей» встретит там порядочное общество. Но замок Васе стал противен еще и из-за старух неприятного вида, приторно льстящих, так громко ругающихся между собой, что он «искренно удивлялся, как это строгий покойник, усмирявший турок в грозовые ночи, мог терпеть этих старух в своем соседстве» [5: с. 197]. Вася также «не мог забыть холодной жестокости, с которою торжествующие жильцы замка гнали своих несчастных сожителей, а при воспоминании о темных личностях, оставшихся без крова… сжималось сердце» [5: с. 198]. Одной из них был спившийся богатый трактирщик. Васю ужасали его рассказы о своей молодой загубленной жизни. Со страхом он смотрел на человека, обвинявшего себя во многих преступлениях: «убил родного отца, вогнал в могилу мать, заморил сестер и братьев» [5: с. 202]. Веря в признания пьяницы, он удивлялся тому факту, что у него «было, по-видимому, несколько отцов, так как одному он пронзал мечом сердце, другого изводил медленным ядом, третьего топил в какой-то пучине» [5: с. 203]. Хотя другие и смеялись над вымыслами нищего, но Вася с ужасом и участием, чутко ощущал в его стонах искреннюю боль, понимал аллегории буквально, подходя к представлению жизненной трагедии. Васины наблюдения и размышления о нищих приводили к нравственным переживаниям справедливости, жалости, сочувствия, отзывчивости к обиженным, презрения, отвращения к обидчикам. Повзрослев, он заметил: «На примере старого замка я узнал впервые истину, что от великого до смешного один только шаг. Великое в замке поросло плющом, повиликой и мхами, а смешное казалось мне отвратительным, слишком резало детскую восприимчивость, так как ирония этих контрастов была мне еще недоступна» [5: с. 198].

Кроме человеческих переживаний и мифотворчества других, огромный интерес у Васи вызывала природа. Рано утром, когда в доме все спали, он пробирался в густой высокой траве сада, перелезал через забор и шел к пруду, где его ждали товарищи с удочками, или к мельнице, чтобы увидеть, как «сонный мельник только что отодвинул шлюзы и вода, чутко вздрагивая на зеркальной поверхности, кидалась в “лотоки” и бодро принималась за дневную работу» [5: с. 211].

Вася радостно встречал пробуждение природы: падающие с верхушек трясунки, капли росы с головок луговых цветов, шепот ленивой дремоты деревьев загородной рощи, удачную попытку вспугнуть сонного жаворонка или трусливого зайца из борозды. Он заглядывал в окна тюрьмы, наблюдал, как караул сменял ночных часовых, как в городе заспанные люди отворяли ставни домов, как крикливый звонок созывал гимназистов.

Когда Вася исследовал все улицы, переулки и углы города, потерял интерес к замку, целью дальнейшего познания стала страшное место — гора с заброшенной часовней, могилами и разрушенными крестами, без признаков человеческого жилья. Он вообразил, одушевляя неживой объект — часовню, — имеющую дурную славу, что она, насупившись, глядит на него пустыми окнами с какой-то грустной думой. Посещение страшных мест М. В. Осорина, современный ученый, изучающий вопросы детства, считает «попыткой самостоятельного исследования и эмоционального проживания значимых элементов окружающей среды», причем группой детей, ведь оно может изменять свои размеры, да и время там течет по-другому [10: с. 82–83]. Так и Вася, боясь войти в часовню, позвал трех уличных сорванцов. Увидев внутри жуткое явление — темный предмет мелькнул в воздухе и скрылся под престолом, — Вася оказался один, как в гробу, на том свете, а из другого мира услышал тревожный топот шести убегающих ног. Ужас остановил для него время, и он не знал, как скоро услышал шепот детей нищего Тыбурция Драба — Валека лет семи и Маруси лет трех. Таким образом, здесь он снова оказался в центре человеческих отношений.

В целом следует отметить, что, удовлетворяя потребность понять мир взрослых, ребенок, отторгнутый семьей, самостоятельно знакомится с городом, его жителями, природой. Интеграция познавательных процессов между собой и с амбивалентными чувствами любования и страха приводит к превращению познавательной деятельности мальчика, имеющей наглядно-образный характер, в произвольную, творческую, рождает яркие образы настоящего и прошлого окружающего мира, его обитателей, а также нравственные координаты отношения к ним — сочувствие к обиженным и презрение к обидчикам.

В. Г. Короленко о поиске любви отца отверженным ребенком

Сам В. Г. Короленко, как и педагоги, психологи (П. Ф. Лесгафт, П. Ф. Каптерев, Н. И. Пирогов, И. А. Сикорский и др.) и писатели (Л. Н. Толстой, С. Т. Аксаков, Н. Г. Гарин-Михайловский и др.) середины – конца XIX в., считал важным условием психического развития ребенка его взаимоотношения с родителями, материнскую и отцовскую любовь к нему. Главный герой произведения писателя «В дурном обществе. Из воспоминаний моего приятеля» Вася оказался в тяжелой жизненной ситуации отторжения семьей, отцом, но все-таки не потерял надежду обрести его заботу, понимание. После смерти матери он лишился ее любви, эмоционально-личностного общения, но помнил, как просыпаясь по ночам, в темноте прижимался к ее нежным рукам и целовал. Его образно-эмоциональная память сохранила грустную картину прощания больной матери с чудным весенним видом из открытого окна в последний год жизни. Он ощутил ужас, загадку жизни и смерти, когда, забившись в угол, увидел ее лежащую с наглядной печатью смерти на бледном лице, покрытую цветами, молодую и прекрасную. А ночью, после того как ее унесли незнакомые люди, он стонал, рыдал, осознав свое сиротство. Реальность факта смерти матери и его неприятие мальчиком часто сталкивались по ночам, когда он «просыпался, полный любви, которая теснилась в груди, переполняя детское сердце, — просыпался с улыбкой счастия, в блаженном неведении, навеянном розовыми снами детства» [5: с. 212]. Ему казалось, что мать рядом, что он встретит ее ласку. Но его окружала пустая тьма, охватывало горькое одиночество, сказываясь в прожигающих щеки слезах и больно стучавшем сердце.

Переживая смерть любимой жены, суровый, угрюмый отец Васи забыл о сыне, поверив в его отрицательные наклонности, но заботился о похожей на мать дочери. Его строгое лицо с отуманенными глазами, взгляд поверх головы сына вызывали у того робость, замыкание в себе, создавали непреодолимую стену в общении. Вася не чувствовал родственную душу в отце, который слишком любил жену при жизни, не замечая сына из-за своего счастья, а теперь от мальчика его закрыло тяжелое горе, и разделявшая их пропасть становилась шире и глубже. Размышляя об отторжении его отцом, повзрослевший Вася справедливо определил его причину: «Он все более убеждался, что я — дурной, испорченный мальчишка, с черствым, эгоистическим сердцем, и сознание, что он должен (здесь и далее курсив в цитатах мой. — Г. У.) , но не может заняться мною, должен любить меня, но не находит для этой любви угла в своем сердце, еще увеличивало его нерасположение» [5: с. 213]. И все-таки Вася, помня нежность матери к себе и видя холодную суровость отца, ждал от него удовлетворения главной своей потребности в любви, ласке, внимании родного человека, как ранее от матери, чтобы он посадил его к себе на колени, обнял и на груди отца они вместе плакали об общем горе. Эту позицию несчастливого ребенка в семье Г. Хоментаускас, современный специалист в области психологии детства, семейных отношений, назвал «Я нелюбим, но я от всей души желаю приблизиться к вам» [17: с. 93].

Из желания приблизиться к отцу, завоевать его любовь Вася с жалостью и сочувствием наблюдал за его поведением, как иногда в саду он падал на колени, стонал от нестерпимой душевной муки. Однажды в попытке проявить участие к страданиям рыдающего на скамейке отца сын подбежал к нему, но тот сурово и холодно остановил его вопросом: «Что нужно?». Стыдясь своего порыва, боясь, чтобы отец не заметил его чувства на смущенном лице, Вася скрылся в саду и заплакал горько от досады, боли, впервые испытанного ужаса одиночества. Так, он приходил к пониманию внутреннего состояния, чувств другого человека — отца, а тот не видел переживания сына из-за эгоистической концентрации на своих страданиях.

Позднее Вася с грустью признался новому другу Валеку «из подземелья», ведь больше было некому, что его отец нехороший, не любит его, никогда не целовал. Валек же сослался на оценку Тыбурция, основанную на социальном статусе и нравственных нормах работы судьи: он лучший человек в городе, заступается за бедных; засудил богатого графа, который делает, что хочет, может дать деньги другому судье для своего оправдания. Валек еще заметил, что судья велел принести стул пришедшей к нему старой Иванихе с костылем. А Вася с готовностью принять новый опыт вспомнил, как отец выгнал графа за заявление о возможности всех купить и продать; что нищий обличитель Туркевич не скандалил у их дома и даже снимал шляпу. Размышляя о том, что отца надо видеть с разных сторон, Вася начал преодолевать особую умственную позицию — опору в рассуждении на непосредственное наблюдение, рассмотрение мира лишь со своей точки зрения как единственно верной, не допускающей существования других, названную Ж. Пиаже эгоцентрической [11: с. 372]. Более того, мнение Валека вызвало у Васи двойственное чувство: гордость отцом за похвалы от всезнающего Драба и щемящую любовь с горечью сознания того, что отец никогда не любил и не полюбит его, как тот своих детей. Позднее Тыбурций, в общении со своими детьми, да и с Васей, стоящий на гуманистической, личностно ориентированной позиции, на отношении к ним как к полноправным партнерам, умении видеть мир их глазами, пояснил мальчику, понимая наглядно-образный характер детского мышления, что его отец-судья служит особому господину — закону, и, когда тот требует выполнять его правила в отношении нарушителей, отец запирает свое сердце на ключ, следуя закону. Сам Тыбурций был уверен, что такие верные и очень редкие слуги нужны закону, а поэтому он сам и подобные ему нищие уважают судью. После этой характеристики фигура отца для Васи «еще выросла, облеклась ореолом грозной, но симпатичной силы и даже какого-то величия» [5: с. 241], а горечь от осознания отсутствия его любви усилилась. Так в общении с нищими из «дурного общества» Вася постигал основы нравственности, учился уважать отца. Он решал мучительные вопросы нравственного выбора в дружбе с изгоями социума при отвержении своим отцом: поймет ли отец его; признаться ли в новых друзьях, не изменив им; изменить им нельзя из-за данного слова хранить в тайне дружбу; нарушив слово, будет стыдно смотреть им в глаза. Вася размышлял о последствиях соблюдения моральной нормы хранить тайну относительно себя, своей самооценки и реакции отца, друзей, сохранения контактов с ними. Встретив отца на аллее сада, он впервые солгал ему, сказав, что просто гулял, а не был у товарищей.

Кризис в отношениях Васи с отцом произошел, когда тот, обнаружив пропажу куклы — подарка матери Соне, потребовал от сына признаться в ее краже и месте ее нахождения, ведь ею следовало дорожить как святыней. Справедливый судья не задумался о мотивах поведения сына, а, следуя установке о «дрянном мальчишке», обвинил его в воровстве, игнорировании семейной ценности — памяти о матери. Вася понимал эмоциональное состояние отца — кипящее в груди бешенство — по внешним признакам: страшное лицо с неподвижным, подавляющим взглядом, сдавленный голос, дрожание руки. Зная вспыльчивость отца, Вася не боялся, что его тело «забьется беспомощно в его стальных и исступленных руках» [5: с. 245]. Угрозы отца вызвали у сына два чувства: едва осознанное оскорбление покинутого ребенка и жгучую любовь к нищим друзьям, пригревшим его в старой часовне. Он предчувствовал ужасную трагедию будущей жизни — полный разрыв отношений с отцом: «Даже в эту страшную минуту я любил этого человека, но вместе с тем инстинктивно чувствовал, что вот сейчас он бешеным насилием разобьет мою любовь вдребезги, что затем, пока я буду жить, в его руках и после, навсегда, навсегда в моем сердце вспыхнет та же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня в его мрачных глаза» [5: с. 245]. Горько плача, Вася осознанно, произвольно сделал нравственный выбор, проявив мужество, стойкость и благородство, самопожертвование, верность обязательству, — отказался признаться в дружбе с нищими, в проступке никогда, ни за что, даже под страшными муками. И вместо страха он ощутил задорный, дерзкий вызов, ответный гнев, желание и ожидание разрядки неизбежной катастрофы. Так в его нравственном развитии произошла интеграция разума, чувств и воли. Теперь моральное поведение Вася строил исходя из понимания моральных требований к нему, критериев моральной оценки, знания моральных норм и в соответствии с морально ценными отношениями к другим людям, нравственных чувств. Эмоционально-образная память Васи сохранила все детали произошедшей сцены и даже возню воробьев за окном, плеск весел с речки, а после неожиданного прихода Тыбурция смутный, оживленный говор двух голосов за дверью. Но для Васи существовал только «маленький мальчик, в сердце которого встряхнули два разнородные чувства: гнев и любовь, — так сильно, что это сердце замутилось, как мутятся от толчка в стакане две отстоявшиеся разнородные жидкости» [5: с. 246]. Этим мальчиком был сам Вася и ему было себя жалко, т. е. он уже осознал и свои чувства, и вызвавшую их причину, и их адекватность. Серьезный и грустный Тыбурций, возвращая куклу, пояснил отцу нравственную ситуацию ее пропажи и свое отношение к ней: «Пан судья!.. Вы человек справедливый… Отпустите ребенка. Малый был в “дурном обществе”, но, видит бог, он не сделал дурного дела, и если его сердце лежит к моим оборванным беднягам, то, клянусь богородицей, лучше велите меня повесить, но я не допущу, чтобы мальчик пострадал из-за этого» [5: с. 246]. Так встретились два представителя разных сословий, с разными взглядами на законы общества и нравственными позициями в общении со своими детьми, два отца-вдовца, оставшиеся после смерти жен с детьми на руках: богатый и справедливый судья, оттолкнувший сына из-за эгоистической замкнутости на своем горе, и изгой общества, стоящий на позиции партнерства, гуманного отношения и к своим детям, и к Васе, любящий их, уважающий их чувства. Тыбурций посадил Васю к себе на колени, чего тот не дождался от отца, и позвал попрощаться с умершей Марусей с позволения судьи. Вася признался, что куклу не украл, ее дала Соня. Встреча с Тыбурцием, пережитая отцом тяжелая эмоциональная буря привели к сознанию им простой нравственной правды о поведении сына, принятию его позиции и признанию своей неправоты. Отец прочувствовал необходимость понимать ребенка, двигаться ему навстречу, строить контакты на равных, на взаимной любви и уважении друг к другу, а потому искренно попросил у сына прощения и забыть произошедшее. Вася с радостью и надеждой на лучшее поцеловал его руку: «Я знал, что теперь никогда уже он не будет смотреть на меня теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в мое сердце» [5: с. 247]. Отпустив сына в подземелье, отец передал деньги для Тыбурция Драба, подчеркнув, чтобы он взял их именно от Васи, что не задело бы самолюбия изгоя.

При виде лежащего на лавке в подземелье безжизненного тела своей маленькой подруги Маруси, серьезной и грустной, с закрытыми глазами, печальным лицом, Вася вновь увидел наглядное значение слова «смерть», ощутив тяжелое горе, горечь утраты, как при смерти матери. «Дурное общество» вскоре ушло из города, а у разрушенной часовни осталась могила, куда приходили Вася с Соней, иногда с отцом. Здесь дети делились планами юности, а покидая с надеждой родной город, произнесли обеты. Так смерть матери разлучила сына с отцом, а смерть больной нищей девочки вернула его любовь.

Таким образом, в поиске удовлетворения потребности в заботе, ласке, внимании родных людей, основанной на родительской любви, ребенок, испытывающий муки одиночества из-за отторжения отцом, находит эту заботу у изгоев общества. Усвоив у них основы нравственности, он учится уважать отца, а тот при встрече с нищими осознает важность перехода к личностно ориентированной позиции в общении с сыном.

В. Г. Короленко о роли дружбы со сверстником в нравственном развитии ребенка

Дружба мальчиков в детском возрасте часто начинается с переживания конфликтной ситуации при первой встрече, которая может закончиться «возней», потасовкой. Однако следом за этим также часто возникает симпатия, приводящая к дальнейшим дружеским отношениям. Благожелательным здесь должно быть равенство в силе, проявляющейся настойчивости и благородстве чувств. Короленковские герои из его произведения «В дурном обществе. Из воспоминаний моего приятеля», Вася и Валек, при встрече тоже были близки к тому, чтобы «по рыцарским правилам» с беспечно-задорным видом вступить в драку, но неожиданный интерес к происходящему со стороны маленькой Маруси, ухватившейся за Валека, привел к слому мальчишеского бойцовского стереотипа.

Для вступления в контакт Вася угостил их яблоками и радушно пригласил в свой сад. Валек заметил, что его другом не может быть славный хлопец Вася, отец которого судья. Вася удивился, считая, что Валек будет играть с ним, а не с отцом, впервые осознав социальное неравенство, границы между людьми, что у ребят нет дома. Валек позволил Васе прийти к ним при выполнении правила жителей подземелья — не разглашать тайну их обитания. Встреча настолько поразила Васю, что ему казалось, будто время замедлилось и он был в часовне не менее суток, куда пришел вчера. Дома он видел сон, где Валек гонял прутиком чертей, выскакивающих из черного люка, а Маруся, весело смеясь, хлопала в ладоши.

Новое знакомство захватило, изменило жизнь Васи. Вечером и утром он думал о будущей встрече, наполнял карманы яблоками из сада, сбереженными лакомствами, желая помочь новым знакомым, а потом пристально наблюдал за своеобразием их отношения к его подаркам. Валек их принимал просто, большую часть оставлял сестре, внушая Васе уважение солидностью и манерами взрослого человека. Маруся искренне радовалась дарам, всплескивала ручками, смеялась, на ее бледном лице вспыхивал румянец, в глазах загорался восторг. Ее смех вознаграждал мальчиков за жертвование ей конфет. Сравнение внешности Маруси с внешностью своих матери и сестры вызывало у Васи грусть, жалость, сочувствие. Это бледное, крошечное создание, похожее на цветок, выросший без солнца, ходило, шатаясь, как былинка, головка качалась на тонкой шее, грустно смотрели глаза, а ее улыбка напомнила мальчику «мать в последние дни, когда она, бывало, сидела против открытого окна и ветер шевелил ее белокурые волосы» [5: с. 222]. В отличие от веселой пышки Сони с алой лентой в косе, в красивых платьях, резво бегающей, звонко смеющейся, Маруся в грязном, старом платье, без ленты в косе редко смеялась, не любила бегать, играть. Но не сам «грациозный образ хрупкой маленькой Маруси — гибнущей нежной красоты детства, которую “высосал серый камень”» [3: с. 282], а прежде всего материнская любовь, по мнению ученых, оказала решающее влияние на становление у Васи чувства заботы, защиты слабых и обездоленных, отзывчивости к нищим, способности видеть в них страдающих людей, а не только воров [9: с. 13]. Образ матери, утверждал Н. Н. Поддьяков, выступает основой интеграции психических процессов, «пронизывает всю детскую психику, придавая ей ту или иную тональность, определяет взгляд ребенка на окружающий мир» [13: с. 88].

Вася считал себя большим сорванцом, веря оценке взрослых, что его руки и ноги налиты ртутью. Но он не мог представить, кто и как провел над ним эту операцию, т. е. конкретная образность мышления затрудняла понимание аллегорий, метафор и других образных выражений, ведь, встречаясь с новым, необычным содержанием слов, Вася обращался к образам единичных предметов, вызванных этими словами, что приводило к необычным выводам. Попытка Васи вовлечь новых друзей в шумную игру окончилась неудачей, причину которой Валек объяснил ссылкой на мнение авторитетного взрослого, все знающего Тыбурция: Маруся невесела, так как «серый камень высосал из нее жизнь». Вася не понял и это образное выражение, но взглянув на маленькую девочку, сидящую в том же положении, в какое ее усадил брат, нашел в загадочных словах Тыбурция наглядную горькую правду. Но более страшной загадкой, чем призраки старого замка, для Васи было то, как делает это серый камень, ведь образы томившихся под землей ужасных турок, усмиряющего их в бурные ночи старого графа походили на старую сказку, тогда как образ чего-то неведомо страшного был наяву: «Что-то бесформенное, неумолимое, твердое и жестокое, как камень, склонялось над маленькой головкой, высасывая из нее румянец, блеск глаз и живость движений» [5: с. 224]. Вася решил, что эта сила действует по ночам, ощутив щемящее до боли сожаление к Марусе. Когда облака закрывали солнечный свет, Вася видел, что «стены подземелья тонули совсем в темноте, как будто раздвигались, уходили куда-то, а потом опять выступали жесткими, холодными камнями, смыкаясь крепкими объятьями над крохотной фигуркой девочки» [5: с. 228]. Тогда Вася чувствовал на себе невидимый, пристальный и жадный каменный взгляд, переживал суеверный страх, ведь ему казалось, что подземелье, одушевленное его воображением, внимательно сторожит свою жертву.

Мальчиков отличали противоположные черты характера: Васю — порывистая резкость, Валека — грустная солидность, авторитетность, привлекательный для Васи независимый тон, с каким тот отзывался о взрослых. Высокая самооценка Валека, доверие к окружающим людям, положительный опыт общения с отцом, взаимная любовь с сестрой говорили о его позиции в семье, названной Г. Хоментаускасом «Я нужен и любим, и я люблю вас тоже» [17: с. 83]. Отношения ребят перерастали в дружбу благодаря удовлетворению потребности в общении на равных, в эмоциональном контакте, в доброжелательном внимании к себе. Их взаимопонимание, бескорыстие, привязанность, открытость друг другу возрастали. Более того, их объединило сопереживание, сочувствие к больной Марусе, принятие ее страданий как своих, т. е. отношение к ней как к самоценной и равноценной им личности. С целью облегчить мучения девочки они усаживали ее на траву, собирали ей цветы, разноцветные камешки, ловили бабочек, делали из кирпичей ловушки для воробьев, рассказывали сказки. Таким образом, гуманные чувства Васи вели к становлению у него гуманного поведения и таких нравственных качеств, как внимательность к нуждам и состоянию другого человека, заботливость, помощь, опека. Речевое общение мальчиков в доверительных, откровенных беседах о Васином отце, следовании моральным нормам укрепляло их дружбу. Современные исследователи указали на важное достижение детства — внеситуативное «чистое общение» ребят не по поводу конкретных действий, а о себе, своих интересах, жизни, оценках близких и т. п., где речь становится основным и ведущим средством коммуникации [16: с. 351].

На признание Валека в краже булки для голодной Маруси из-за отсутствия денег Вася заметил, что воровать нехорошо. Он еще не знал, что такое голод, но жалоба девочки с куском булки в руках на это чувство и вид лежащего на траве Валека, уже не казавшегося авторитетным, вызвали у Васи грусть, сожаление, будто он видел детей впервые. Валек дал Васе нравственный урок понимания социальной несправедливости, взаимоотношений богатых и нищих, относительности моральных норм на примере воровства, подчеркнем, не склоняя его к этому занятию, а даже предотвращая. Он объяснил, что не попросил денег у Васи, так как их у него нет. А если бы Вася взял булку из дома потихоньку, это считалось бы воровством, а воровать у своего отца нельзя, что Валек и не делает; просить у родных можно лишь раз, ведь им нельзя запастись на всех бедных. Вася, с изумлением узнав, что его друзья — нищие, уже не мог играть с ними по-прежнему безмятежно. Его привязанность к детям окрасилась сильными амбивалентными чувствами — любовью и сожалением, — заставив его в глубоком горе ночью дома горько плакать.

Знакомство Васи с нравственностью продолжил Тыбурций Драб, который в отличие от его отца обращался к нему как к равному. Он пояснил Васе постоянство социального неравенства в наглядно-образной форме: каждый идет предназначенной ему дорогой и, возможно, хорошо, что Васина дорога прошла через дорогу его детей, чтобы «иметь в груди кусочек человеческого сердца вместо холодного камня» [5: с. 233], т. е. ощутить несправедливость общества к обездоленным и сочувствие к ним. Нищий философ сформулировал наглядно нравственный завет Васе: «Если когда-нибудь придется тебе судить вот его, то вспомни, что еще в то время, когда вы оба были дураками и играли вместе, — что уже тогда ты шел по дороге, по которой ходят в штанах и с хорошим запасом провизии, а он бежал по своей оборванцем-бесштанником и с пустым брюхом» [5: с. 233]. Он напомнил мальчику в ярких образах о соблюдении указанной ранее Валеком норме и последствиях ее нарушения: «Если ты проболтаешься своему судье или хоть птице, которая пролетит мимо тебя в поле, о том, что ты здесь видел, то не будь я Тыбурций Драб, если я тебя не повешу вот в этом камине за ноги и не сделаю из тебя копченого окорока» [5: с. 233]. Васе он разрешил приходить к детям, предложив поужинать украденным мясом, а тот не отказался. Испытывая амбивалентные чувства, Вася затруднялся в решении нравственной проблемы: его убеждение, что воровать нехорошо, не поколебалось, а болезненное ощущение, что его друзья — бездомные нищие и воры, презираемые окружающими, возросло; более того, он сопереживал радости детей, с наслаждением кушающих краденое мясо. Борясь с чувством презрения, Вася защищал привязанность к ним, которая усилилась, возможно, от понимания относительности норм. Он еще теснее сплотился с ними после одобрения Тыбурцием их дружбы, встретив понимание вместо постоянных упреков в испорченности и недовольства няньки, испытав ощущение нужности Валеку, обнимавшему его как брата, и Марусе, у которой появлялся румянец на щеках при его приходе. Детям Вася отвечал сочувствием, заботой, любовью, а грустная улыбка девочки стала ему дорога, как улыбка сестры. Но теперь он увидел различие в поведении взрослых из «дурного общества»: если на улице оно его забавляло как балаганное представление, то в неприкрашенном виде подземелья тяжело угнетало. Повзрослев, он понял присутствие там мелкого разврата, грошовых пороков, гнили, но помнил прежде всего черты тяжелого трагизма, глубокого горя и нужды в картинах жизни этих людей, затянутых дымкой прошлого, так как «детство, юность — это великие источники идеализма» [5: с. 239].

С приходом дождливой осени слабеющая Маруся большее время лежала в постели, а Вася воображал, одушевляя разрушительную силу серого камня, как он — «темное, молчаливое чудовище подземелья — продолжал без перерывов свою ужасную работу, высасывая жизнь из маленького тельца» [5: с. 239].

Мальчики, заботясь о больной, старались ее развлечь, позабавить; если выглядывало солнце, выносили наверх, где она будто оживала, и им «казалось, что ветер, обдававший ее своими свежими взмахами, возвращал ей частицы жизни, похищенные серыми камнями подземелья» [5: с. 239]. С похолоданием Марусе стало хуже, и даже не помогли принесенные Васей из дома игрушки. Тогда он решил попросить на время у Сони подаренную матерью красивую куклу, предвосхищая ее благоприятное воздействие на Марусю. Вася так убедительно описал сестре болезнь бедной девочки, у которой никогда не было игрушек, что она проявила сочувствие, пообещав два-три дня играть с другими игрушками и ничего не говорить о кукле. Когда же нянька принялась искать пропажу, Соня, выполняя данное брату обещание, наивно уверяла ее, что кукла ушла гулять и скоро вернется. Так, в ситуации нравственного выбора Соня следовала понятной и потому принятой нравственной норме. Вася хотел забрать куклу у Маруси, но не смог лишить маленькую подругу первой и последней радости ее короткой жизни, возможно, предчувствуя скорую смерть. Даже оказавшись на границе разрыва с отцом из-за пропажи куклы, Вася не предал своих друзей, а остался верен данному им слову.

Нужно признать, что детская дружба, восполняя отсутствие родительской любви, строится на нравственных принципах уважения, верности, сочувствия, помощи, долга, ведет к переживанию гуманных чувств, пониманию моральных норм и их относительности, становлению произвольности поведения в ситуациях нравственного выбора.

В. Г. Короленко о роли речевого общения детей в построении картины мира

Самой увлекательной деятельностью героев рассказа В. Г. Короленко «Ночью», направленной на объяснение мира взрослых, было общение в «ночном клубе», который заговорщики тайно от родителей установили в детской. Братья, инициаторы встреч, просыпаясь в ней пополуночи, тихо садились у таза с горевшей свечой, их посещали сестры, спавшие в соседней комнате с нянькой: если старшей, Маше, удавалась обмануть бдительность старухи, она приводила младшую, Шуру. Тишина ночи придавала общению «особую прелесть мечты и фантастической неопределенности» [5: с. 320]. Его средством стала речь, беседа — формой протекания, содержанием — задушевные разговоры о жизни взрослых. Роли детей закрепились согласно их индивидуальным, половозрастным особенностям: Вася — фантазер, Марк — реалист и скептик, сторонник объективности, критик выдумок брата, а сестры — слушатели. Маша помогла Шуре в костюмировке прихваченными с собой вещами — одеялами, простынями, платьями, нянькиными башмаками и головным платком, — восхищаясь ее нелепостью. Шура сидела солидно и молча, а Маша, в мнимой ситуации входя в роль с помощью предметов-атрибутов, воображала себя знатной дамой, а братьев в рубашонках — кавалерами во фраках. По семейному обычаю братья-погодки получили шутливые прозвища. Старшего Васю, любимца матери, прозвали Голованом из-за большой головы, которой он часто стукался об пол в раннем детстве. Младшего Марка, любимца отца за храбрость, не очень красивого и смотревшего несколько исподлобья, — Мордиком. Способом организации бесед было соблюдение простой, наглядной и понятной моральной нормы — не шуметь, не будить старую няньку и родителей. Нянька не победила традицию ночных встреч, и стороны пришли к компромиссу. При малейшем шорохе в кроватях девочек нянька укладывала их обратно, и попытка считалась проигранной, а вторая — нечестной. Но если Маша добегала до порога, братья в ее защиту кричали, что она вошла в комнату, что нянька «не имеет права», и та принимала свой проигрыш. Иногда возникший шум приводил к вмешательству родителей-судей: вызывал гнев отца или выяснение причин конфликта недовольной матерью, больше огорчавшее ребят. Она запрещала встречи у свечи, попрекала няньку: «Вечно ты, старая…», — что полностью уничтожало, по мнению детей, смысл запрещения. Они указывали няньке на наглядное нарушение ею правила: схватила Машу в комнате братьев. Разбирательство восстанавливало справедливость, укрепляло совместно принятую норму, честно исполняемую детьми. Нравственное поведение требовало от них анализа и оценки конкретных условий ситуации, в которой оно совершалось, понимания взаимоотношений участников, т. е. логического мышления. Так у них складывались произвольность поведения, осознанное управление своими действиями и поступками, опирающиеся на знание правила, положительного к нему отношения и контроля за выполнением. Но родители, да и нянька, заботясь лишь о своем спокойствии, не задумывались о характере и содержании ночных бесед, на первый взгляд, обыденном и простом их значении для детей.

Иногда любознательность, познавательный интерес ребят вели к нарушению нормы поведения в «клубе». Ночью они непроизвольно вслед за Марком пошли к двери на плач ребенка, предположив его рождение. Но у порога Вася напомнил о возможной отрицательной оценке взрослыми побега: «А заругают?». Марк заметил, что один раз в необычной ситуации можно, но посоветовал сестрам остаться. Вася поддержал решение девочек идти, понимая, что и сам ни за что бы не остался. К взрослым в материнскую спальню первым храбро вышел Марк, предпочитая провалиться сквозь землю от стыда за свой внешний вид, и угрюмо пояснил приход любопытством, откуда ребенок. Нянька, обнаружив детей под утро на крыльце босых и неодетых, оставила лишь узкий вход в дом. Надеясь на свою ловкость, бежавший первым Вася, ее любимец, получил легкий удар. На полученный им шлепок Марк равнодушно заметил, что ему небольно, только громко. Дети, осознанно нарушив правило, объяснили его причину и, чувствуя вину, приняли неотвратимость наказания.

Общение братьев также опиралось на норму справедливости, а в следовании ей сказывалась их индивидуальность. Так, Марк отказался идти к свече, вспомнив дневную ссору с Васей из-за колоды карт. Несмотря на обещание брата их вернуть, обиженный Мордик потребовал повторять обещание три раза, из-за чего Вася испытал досаду. Он знал такие черты характера брата, как задиристость, любовь поломаться, выместить прошлую обиду, понимание того, что Голован, зависящий от него, исполнит требование. Вася, ради общего дела желая договориться, уступить, признать вину, поклялся, покраснев от стыда, а Марк к его радости подошел к свече. Несмотря на возникающие, чаще из-за Марка, разногласия, братья были дружны, понимали друг друга с полуслова, а иногда и без слов.

Самого Короленко, как и психологов и педагогов конца XIX – начала XX в. (А. С. Вирениус, К. В. Ельницкий, А. Ф. Лазурский, П. Ф. Лесгафт, П. Ф. Каптерев, и др.), интересовала типология детских характеров. Ее основание писатель видел в ведущей роли воображения или логического мышления в познавательной деятельности братьев, которая ярко проявлялась в ночной темноте. Реалист Мордик не боялся темной комнаты, холодной воды, жаркой бани, смело прыгал в реку, взбирался на полок. Воображение настраивало Васю на то, что «заранее он пожимался от холода, и от этого, казалось, самая кожа делалась у него чувствительнее; он дрожал от холода там, где Марку было только прохладно, и обжигался тогда, когда Марк утверждал, стоя во весь рост на полке, что ему “ничего не жарко”» [5: с. 327]. После прихода брата ночью к свече тревожные призраки Васи сменялись спокойными образами. Доминирующей чертой душевной жизни в детстве Короленко считал воображение, утверждали исследователи, но сами не анализировали его механизмы [3: с. 285; 8: с. 76; 15: с. 34; 19: с. 38].

Заметим, что в ситуациях большой неопределенности, когда было трудно найти в своем опыте объяснение какому-либо факту действительности, Вася обращался к познавательному воображению в его гностической функции [2: с. 137] и чаще всего к антропоморфизации, одушевлению природных явлений, предметов, животных, приписыванию им человеческих действий, поступков, мыслей, чувств, включению в жизненные ситуации, характерные для людей. Так, проснувшись около полуночи, Вася внимательно прислушался к бушующей на дворе непогоде, следя за происходящими под ее влиянием изменениями с маятником, свечой, тараканами. Отметим, что Короленко, описывая слуховое восприятие мальчиком ночной бури, не видящим ее за темным окном, передал в пейзажах многообразие его звуковых, неопределенных, смутных впечатлений, зачастую вызывающих чувства странности, беспокойства, грусти, тревоги, страха. Вася слышал, как «дождь стучал по крыше, трепал листья в саду, плескался на дворе в лужах. По временам он стихал и уносился вдаль, в темную глубину ночи, но после этого прилетал к дому с новой силой, бушевал еще больше, сильнее обливал крышу, хлестал по ставням, и порой казалось даже, что он струится и плещет уже в самой комнате… Тогда в ней водворялось какое-то беспокойство: маятник как будто смолкал, свеча готовилась погаснуть, с потолка сползали тени, тараканы тревожно водили усами и, видимо, собирались бежать. Но бурные порывы непогоды продолжались недолго. Казалось, дождь решил про себя никогда уже не прекращаться, и когда ветер оставлял его в покое, он принимался гудеть широко и ровно — и на дворе, и в саду, и в переулке, и в пустыре по полям… Гул этот, просачиваясь сквозь запертые ставни, стоял в комнате то ровным жужжанием, то тихими всплесками. Тогда маятник опять принимался отчеканивать свои удары с резким упрямством, свеча тихо кряхтела, тараканы успокаивались, хотя, по-видимому, упрямство дождя наводило их на грустное раздумье» [5: с. 317–318]. Они отползали от таза со свечой и «издали сердито уставлялись своими усищами на детвору, которая, как и они, выползала из углов и отвоевывала у них место» [5: с. 320]. Хотя Вася полагал, что он центр мира, что все существует для него и детей, он начал задумываться о том, что происходит с предметами в доме, когда на них никто не смотрит. Его интересовало ночное постоянство спальни и ее содержимого: «Неужели комната остается вся такая же и маятник продолжает стучать, хотя его никто не слушает, и свеча продолжает светить, хотя светить некому, и тараканы только бессмысленно сидят на полу, уставившись на огонь?» [5: с. 318]. Васе казалось, что он застал врасплох комнату с ее таинственной жизнью, обычно прячущейся, когда на нее смотрят: «Все в ней живо, удивительно, необычно и страшно… Дождь мечется и злится снаружи, отбиваясь от ветра, маятник спорит с шумом дождя, свеча уныло кряхтит, тараканы хранят разумный вид, как будто сейчас только разговаривали между собой и решили единогласно, что положение свечи действительно жалкое, а дождь буянит совершенно напрасно» [5: с. 318]. Комната и предметы в ней, по мнению Васи, неодобрительно глядели на спящих, ничего не подозревающих детей. Но когда он широко открыл глаза, то «маятник застучал тише и без особого выражения, свеча просто трещала, а не кряхтела, комната спохватилась и приняла обычный, будничный вид» [5: с. 318]. И все-таки Вася чувствовал нечто странное в себе самом, в комнате, в негромком шуме дождя, похожем на чье-то неразборчивое и вялое бормотание, слышал, как «что-то струится и каплет, точно кто плачет над стеной, и чьи-то вздохи проносятся по деревьям сада» [5: с. 318]. Его тревога возросла от звуков непонятно чьих шагов, голосов в стене, за ней или под полом. Заметим, что Вася переживал типичные возрастные страхи одиночества, темноты, неопределенности, таинственности, обусловленные главенством воображения в познании, высокой эмоциональной чувствительностью, склонностью к тревожности. Ему мучительно казалось, что шевелится сама темнота, а в ней роятся, исчезают и опять настойчиво возникают странные фигуры — призраки, некоторые из которых он давно знал, поэтому удивлялся, как сестры не боятся спать в темной комнате. При создании одной из них он наряду с одушевлением использовал такие механизмы воображения, как типизация или получение целостного образа, комбинирование разных признаков реальности, акцентирование каких-либо черт, в данном случае — цвета. Таким образом, воображение, имеющее аналитико-синтетический характер, опираясь на прошлый опыт восприятия, памяти, а также мышление, создает пусть и фантастический образ, но с какими-то чертами реальных предметов. Итак, первым появлялся господин в зеленом, высокий, щеголеватый, с ослепительно-белыми воротничком и манжетами, прохаживающийся очень чопорно и важно, не имеющий лица, что было особенно страшно. «Кроме того, он не имел выпуклостей, и как-то странно отграничивался от темноты, как будто темная сторона просто окрасилась в зеленый цвет. Иногда же Васе казалось, что господин вырезан из зеленого картона» [5: с. 322]. Голован начинал его бояться, когда тот выдвигался из глубины комнаты все ближе и яснее. Понимая причину страха, мальчик пытался произвольно избавиться от него: «старался не видеть зеленого господина, потом с язвительною иронией убеждал себя, что господин вырезан из картона» [5: с. 322]. Но при все большем его приближении страх Васи возрастал: «а что, если у него окажется лицо и он взглянет прямо? Тогда уже придется окончательно отказаться от предположений о картоне» [5: с. 322]. Страх увеличивался, когда «около зеленого господина начинало шевелиться еще что-то маленькое и беспокойное» [5: с. 322], бесформенное и кажущееся комком темноты, копошащейся и производящей разные смешные движения. «Вася подозревал тут враждебную хитрость: сначала кажется смешным, чтобы привлечь внимание, а потом вдруг и у этого окажется лицо, — что тогда?» [5: с. 322]. Здесь сказалось влияние воображения на чувства или закон эмоциональной реальности воображения Т. Рибо (цит. по: [1: с. 15]), т. е. образ зеленого господина — не реальный, создан фантазией Васи, а страх мальчика — его действительное переживание. Его страх, возможно, был обусловлен русскими народными поверьями, в соответствии с которыми у традиционных детских тряпичных кукол не было лица, чтобы в них не могла вселиться нечистая, темная, недобрая сила, всякое зло и нанести вред ребенку. Избавляясь от ночного кошмара, Вася позвал Марка, но тот спал. Тогда он решил преодолеть вызвавший его повод — не лежать, смотря в темноту, — а потому встал и подошел к свече. Теперь он прислушался к шепоту дождя, который, как сонное дыхание, то стихал, то повышался. Так, осознавая причины и следствия своих действий и состояний, он старался произвольно управлять своим поведением, эмоциями.

Проснувшийся Марк хотя и утверждал, что не боится зеленого господина, ведь он из картона, все-таки храбрился, поворачиваясь к двери: «Зеленый, выходи!» «Однако вид черной темноты воздействовал и на него; он отвернулся и добавил уже тише: “Я бы его разодрал, больше ничего”» [5: с. 327]. Верили в существование зеленого и девочки, а показанную Васей днем его походку назвали «фигурять». Таким образом, все происходящее в придуманном детьми мире, эмоционально окрашено, вызывает сильные чувства. Вымышленные персонажи начинают жить в их сознании как совершенно реальные, способные принести им вред или пользу, вызвать страх. Дети верят в вымышленное, ведь мир реальный и воображаемый у них еще не отделен четкой границей, как у взрослого. Об обособлении мира фантазии, становлении механизма отстранения говорит наметившийся у Васи переход к построению образов воображения по реалистическим закономерностям, в соответствии с обстоятельствами их действия, признание их собственной логики и отношение к ним как к чему-то отдельному от собственных действий и желаний, например рассказы из семейных преданий, теория рождения.

Заметим, что предметом детской фантазии зачастую является то, что сильно взволновало, заинтересовало, увлекло, как звуки ночной непогоды за окном. Шум ветра и шелест деревьев поставили перед Васей задачу понимания происходящего на дворе, которую он решал с опорой на познавательное воображение. Сначала он представил, «как деревья клонятся среди ночной темноты и лепечут листвой» [5: с. 323]; потом, как кто-то, а не ветер и не деревья, ворочал на дворе огромный лист бумаги, слыша ее сухое шуршание вместо шороха листвы; затем, как «среди ночи кто-то сыплет зерно из громадного мешка в гигантскую бочку» [5: с. 323]. Когда же ветер стихал, Вася воображал, что этот кто-то сейчас принесет новый мешок, ясно слыша, «как зерно сыплется, шуршит, падает на дно и бьется о стенки» [5: с. 323]. Образы природных явлений Вася произвольно создал с помощью одушевления, выделил причинно-следственные события, положительно оценил полученный результат — они понравились. Но эти образы не помогли ему избавиться от ощущения странности в доме, а только забыть о зеленом господине. Теперь он смотрел лишь на таз, свечу, дремавших тараканов, однообразие которых вызывало дремоту. Вася старался не думать ни о чем, кроме этих предметов и насекомых, не глядеть по сторонам, но все-таки ему казалось, что кто-то ходит сзади, склоняется над ним, глядит на него и дышит. Из-за чутко настроенного воображения «он чувствовал себя совершенно одиноким в освещенном пространстве, точно это была вершина горы, а кругом раскинулась темная и враждебная бездна» [5: с. 324]. Он всегда просыпался первым и ожидание в одиночестве приятного события — пробуждения брата — воспринимал очень долгим.

После прихода к свече смелого Марка, слышащего лишь ветер, Вася обычно сочинял с величайшим наслаждением сюжеты из прошлой жизни родителей, опираясь на отрывочные воспоминания из их какого-нибудь разговора с гостями, с бессознательной жадностью им схваченные. Ночью «странное вдохновение охватывало юного сказочника: обрывки семейных преданий соединялись в стройное целое непонятным для него самого образом. Как это выходило, он не знал. Он не знал также, откуда брались некоторые подробности, которых никто ему не рассказывал, но был уверен, что все это истинная правда. Он говорил легко и свободно о том, что было с отцом и матерью, “когда нас еще не было”, а порой — что было с ним самим, когда его еще не было. Мать и отец в этих историях, правда и самому Васе, и его слушателям казались не совсем такими, как теперь. Они были те же, но немножко иные. Ведь, в сущности, все должно быть немножко иное, “когда нас не было”» [5: с. 324]. Воображение помогало Васе в усвоении представления о прошедшем как промежутке времени, где ориентиром стало прошлое родителей, еще не имеющих детей. Он уже начал понимать, преодолевая эгоцентризм, что со временем его близкие изменились, как всё их окружающее. Но все-таки ему еще было трудно представить маму маленькой и играющей в куклы, как Шура; а папу — не ходящим в должность, а скачущим на палке в бумажном колпаке. Постепенно его воспроизводящее воображение выходило за пределы образов памяти, превращаясь благодаря речи в творческое рассказывание продолжающихся, динамических и драматических историй, имеющее не слишком конкретный, но все-таки устойчивый предварительный замысел. Опора в создании образов на представления, выраженные в слове, способствовала переходу к словесным преобразованиям, к отрыву воображения от конкретной ситуации, ощущению свободы, независимости от нее, т. е. становлению его как самостоятельной внутренней произвольной деятельности, не нуждающейся во внешней опоре. Вася свободно распоряжался воображаемыми событиями, которые особенно нравились верящим в придуманный мир сестрам, с ним «дети свыкались, как свыкаешься, глядя в цветные стеклышки, с тем, что небо кажется красным, и деревья тоже, и красный кучер погоняет красную лошадь, причем красные колеса поднимают красную пыль на дороге…» [5: с. 325].

Голован рассказывал, как маму в четырнадцать лет украл из окна папа и женился, а его чуть не убил рогами убивающий всех козел, которого мама водила на ленточке, как собачку. Вася считал, что помнит, как маму хотели украсть и отдать в монастырь, чтобы родители не были женаты, когда он уже был на свете. Но тогда его опять бы не было, ведь у неженатых не бывает детей. Васе казалось, что он, привстав в кроватке, помнил кражу мамы из окна, за что отец назвал его дураком. Описание Васей кроватки и комнаты, где она стояла, совпало, по мнению отца, с описаниями кроватки, в которой спала мама-девочка, и ее детской комнаты. Поэтому отец за вранье, не задумываясь о его истинных причинах, опять назвал сына дураком, ведь он слышал о них от мамы, а не видел. Вася с горечью думал, что папа прав, так как взрослые всегда правы. Но он все-таки верил в вымышленное, ведь «стоило ему зажмурить глаза, и перед ним являлась какая-то комната, и окно, и папа несет из окна маму. При этом луна светила как-то странно, потому что и луна была, конечно, немножко иная, как и люди» [5: с. 325]. Темнота ночи и мерцание свечки, высокая впечатлительность и эмоциональность Васи приводили к новым подробностям в выдумках, крепко срастающихся с прежними, в которых Марк начинал сомневаться, ведь ранее Вася рассказывал иначе. Голован же страдал и старался смягчить брата заискиванием и мягкостью, а тот отрицал все с присущим упрямством и жестокостью. Он утверждал, приводя наглядные аргументы, что брат не видел кражи мамы, так как его не было, ведь, как говорил сам Вася, у неженатых не бывает детей. Отрицая факт кражи, Марк сообразно эгоцентрической позиции ссылался на то, что женятся днем и выходят в двери, ведь он видел, как лакей из соседнего двора сошел на крыльцо и сел на извозчика, а женившаяся с ним горничная — в барскую коляску. Маша возражала противному, гадкому спорщику, считая рассказ Васи правдой. А Марк повторял с озлоблением, что это враки. Его сомнения рушили фантазии расстроенного до слез Васи. Хотя он понимал, что, возможно, Марк и прав, но и он тоже прав, ведь мама говорила о козле. Заметим, что позиция Марка-скептика вела к появлению у братьев важного качества мышления — критичности. Дети, расстроенные испорченной беседой, расходились от свечи и ненавидели Мордика, как когда он стрелял из-за угла бумажными шариками в построенные ими с трудом карточные домики. А осознание ими значимой временной категории — прошлого в ряду с настоящим, — выделение в нем базовых событий — женитьбы родителей и свое рождение, а значит, и своего места в семье — выполняло мировоззренческую функцию в объяснении и упорядочении для себя окружающего социального мира, нравственного к нему отношения.

Мальчики с интересом наблюдали не только за природными явлениями, но внимательно следили за внешностью, поведением, привычками, занятиями взрослых, старались понять по внешним признакам переживаемые ими чувства. Зачастую эти наблюдения сопровождались яркими эмоциями, приводили к размышлениям о причинах увиденного, в результате чего у них складывались, наряду с образами друг друга, образы знакомых и близких взрослых. Братья испытывали амбивалентные чувства любопытства и ужаса при виде огромного старого Юдки, торговца мукой по домам, с мешком на согнутой спине, с громадной трясущейся бородой и страшными полупомешанными вращающимися в орбитах глазами. Дрожа от страха, они с удовольствием смотрели, как Юдка добавлял к отвешенной муке по щепотке — «для деток, для кухарки, для няньки, для кошки, для мышки» [5: с. 330].

Замечая и запоминая перемены во внешности и характере взрослых, мальчики рассуждали об их причинах, переходя от наглядно-образного к логическому мышлению. Они отметили, как изменилось отношение к ним дяди Генриха: весельчак теперь не играл с ними во время редких приездов из другого города, куда уехал из-за смерти жены при родах Шуры. В его глазах, ставших большими и темными, они видели много печали. Вася решил, что причина ссор дяди Генриха с дядей Михаилом состояла в понимании судьбы человека после смерти. Михаил считал, что он исчезает, превращаясь в порошок, а Генрих — что «уходит на тот свет и смотрит оттуда, и жалеет» [5: с. 332], ведь все еще любящий умершую тетю Катю, он не хотел этого превращения. Братья предположили причины отсутствия интереса к ним Михаила: они еще не выросли, а он сам недавно вырос и у него почти не было усов. Вася помнил его гимназистом с красным воротником и медными пуговицами, а потом студентом в синем мундире и при шпаге, и также разговоры о нем взрослых: влюбился в барышню, сделал успешно операцию, перестал верить в Бога, как все студенты, которые режут трупы и ничего не боятся, но в старости опять верят и просят у него прощения. Увидев Михаила ночью в спальне матери, братья удивились переменам в его внешнем виде: новый мундир, порядочные усики и бородка. Сохранив жизнь матери и ребенку, он старался поддержать важный вид, а потому его лицо было довольное и даже гордое, глаза блестели, губы улыбались. И мальчики сочли, что Михаил, конечно, стал взрослым.

Стремясь понять происходящее ночью во взрослой половине дома, братья в поиске значения странных, тревожных звуков — скрипа двери, голосов, требований воды, плача — решили, что родители не спали. Марк предположил, вспомнив обрывки их разговоров, что у мамы родится девочка, а Вася — мальчик. Марк помнил два случая рождения девочек, но не помнил своего и брата, поэтому считал сообразно эгоцентрической позиции, что мальчики всегда были и никогда не рождались, девочки же, напротив, рождались, ведь было время их отсутствия. Эта теория «возвышала его в собственном мнении и давала преимущество перед девочками, которые тоже хотели бы “всегда быть”, но должны смириться перед недавностью факта рождения Шуры» [5: с. 328–329].

Встреча со сложной проблемой бытия — рождением — поставила перед братьями познавательную задачу его понимания. Решая ее, они устанавливали причинно-следственные связи, объединяли и согласовывали между собой отдельные суждения, делали умозаключения, усваивая зачатки фундаментальных понятий о добре и зле, жизни и смерти, причине и следствии, прошлом и настоящем, нравственном законе. Эти понятия, тесно связанные с умственным и нравственным развитием, выполняя, наряду с функцией отражения основных свойств окружающего мира, мировоззренческую, помогали в построении его картины. Опираясь на прошлый опыт, имеющиеся наглядные образы и представления, братья сочли глупыми такие объяснения рождения: если ребенка подкидывают, где его взял подкидывающий; если находят под лопухом, кто туда его положил; если спускают на золотой нитке, то кто и откуда. Марк согласился с простым и ясным предположением брата, что на этот свет ребенка с того света приносят ангелы, о чем все знают и многие видели, как лавочник Мошка.

Своеобразие воображения Васи в этом случае состояло в том, что он представил никогда не виденное, отсутствующее в его личном опыте событие по рассказу взрослого. Теперь фантазия мальчика, направляясь чужим опытом, социальным или историческим, превращалась в средство усвоения этого опыта и расширения своего [1: с. 12]. В изложении Васи сказочная, поэтическая теория Мошка о картине жизни человека с нравственными координатами ее начала и конца — рождения и смерти — выглядела следующим образом. Женщина заболевает, когда надо родиться ребенку. Тогда Бог посылает к людям на землю ангелов: один вынимает у человека душу, а другой приносит новые с того света. Если Бог не сердится на людей, он приказывает ангелу положить ребенка около матери и возвращаться назад, тогда она выздоравливает. Когда Бог велит смерти взять душу матери, то она умирает, а если — душу ее и ребенка, то умирают оба. Ангел, совсем не страшный, поступает так по воле Бога и не должен его ослушаться. Братья были уверены, что нравственный закон, данный свыше Богом, решающим кому жить или умереть, абсолютен, не подлежит обсуждению, а лишь подчинению в отличие от относительности нормы справедливости и ее необходимости в общении с нянькой по ночам или друг с другом. Теория Мошка была понятна, близка фантазеру Васе и реалисту Марку, так как строилась в соответствии с наглядной образностью их мышления, опиралась на близкие им народные и религиозные представления, авторитет взрослого. Братья доверяли евреям, видя, что у них многое бывает. Они, как и все соседи, верили, что Юдку в Судный день утащил черт Хапун, ведь появившийся через несколько недель торговец сильно хромал. А лавочник подтвердил, что в его доме часто бывают ангелы и черти садятся на крышу, да и Вася видел во сне, как белый ангел сел на крышу лавки. В доказательство правдивости теории Мошка братья вспомнили ссоры Генриха и Михаила о судьбе человека после смерти, Вася — об опасениях матери умереть, Марк — о смерти тети Кати.

Тема разговора, плеск дождевых капель, шорох деревьев, нависшая над братьями темнота усилили ощущение странности ночи. Их прошлые и нынешние наблюдения: «нездоровье матери и ее предчувствие, тревожная нежность отца, воспоминание о смерти тети Кати… необычайное движение, говор и топот шагов на той половине, и чей-то плач, и чьи-то стоны» [5: с. 332] слились в образе того, что «новая жизнь готовилась войти в дом, а идущая с ней об руку смерть простерла над домом свои темные крылья» [5: с. 333]. Они ощутили сострадание, страх, ужас перед лицом смерти, предположив, что оба ангела уже в доме. Их слух, как и слух подошедших сестер, превратился в напряженное внимание, уловив одинокий звук колес среди сна и тишины ночи с плеском воды из водосточных труб и шелестом ветра. Воображение Васи создало яркий образ слышимого, гиперболизацией преуменьшив размеры предметов и героев, подчеркнув их малость акцентированием. «Ему представилась в отдалении катящаяся по темным и пустым улицам маленькая коляска, непременно маленькая, с маленькими коваными колесиками, потому что и этот мелодичный рокот казался маленьким и тихим, хотя долетал ясно. Маленькие лошадки быстро отбивают дробь копытами по мостовой, и маленький кучер заносит руку с кнутом» [5: с. 334–335]. Дети задумались, кто в страшную ночь к ним едет, когда в семье должен родиться ребенок. Услышав, как коляска подъехала к крыльцу, познавательное воображение Васи объединило разрозненные впечатления, достроив фантастический целостный образ события: «Ангелы вылезли из коляски. Они бережно несут ребеночка, отдают его маме и поздравляют, все слава богу, все слава богу. Берите его себе, все будут живы» [5: с. 335]. Когда неожиданно заплакал «маленький ребеночек каким-то особенным, тонким, захлебывающимся голосом, но упрямо и громко» [5: с. 336], дети побежали навстречу новой жизни, осознанно нарушив запрет взрослых.

В спальне матери уверенный Марк задорно, бойко, с большим азартом, с возрастающей бодростью изложил теорию мудреца Мошка о рождении, а Вася, застенчивый, сконфуженный, легко подчиняющийся настроению другого, чувствовал себя «совершенно уничтоженным насмешливым тоном Михайловых вопросов» [5: с. 341]. Марк с раздражением назвал глупостями гипотезы Михаила о том, что девочку спустили с неба на ниточке или нашли под лопухом, ведь она простудилась бы на дворе в дождь. Взрослые, не обратив внимания на детей, продолжили прежний спор о смерти человека. Михаил, врач-естествоиспытатель, был уверен, что глупыми сказками не следует забивать головы ребят, а лучше пояснить популярно правду физиологии о рождении, а не ждать ангелов, не молиться, пока больная умрет. Генрих считал, вероятно, как и Короленко, что мальчики ближе к истине, чем физиология, поскольку «чувствуют тайну и стараются облечь ее в образы» [5: с. 342]. Тем более что и со знанием этой науки возможна смерть, как его жены при родах Шуры, а Михаил когда-нибудь поймет, «что значит смерть любимого человека и частный ли это факт» [5: с. 342]. Смущенные, растерянные братья, не поняв взгляды взрослых, ощутили спорность своей теории. В прежнем порядке и стройности ее подтвердил конюх: у Бога много ангелов, если детей приносят бабы, то душу — ангелы. На его фамильярный вопрос, что родилось, Марк подчеркнул появление одушевленного ребенка женского пола: «Не что-то, а девочка». Позднее мальчики, обдуваемые холодным ветром на крыльце дома, почувствовали, одушевляя природу, ее необычное, фантастическое состояние, созвучное их переживанию важности свершившегося чуда рождения и сошествия ангелов. «…На дворе, там и сям, странно светились лужи каким-то особенным, загадочным отблеском ночного неба, а сад все колыхался, точно он еще не мог окончательно успокоиться после волнений ночи. Небо светлело, но тем резче выделялись на нем крупные, тяжелые и будто взъерошенные облака. Точно кто-то пролетел по небу, все раскидал, все перерыл, и теперь так трудно привести все в порядок до наступления утра. А между тем всюду заметна была торопливость. Одно тонкое облако, вытянувшееся до самой середины неба громадным столбом, быстро наклонялось, столб ломался и закрывал одни звезды, между тем как из-за него бойко выглядывали другие. Какие-то раскиданные по небу лохмотья стягивались к одному месту, в сплошную тучу, которая все оседала книзу; и по мере того, как туча спадала, становилось светлее, и можно было разглядеть, как осина в саду то и дело меняется от ветра, взмахивая своими, белыми снизу, листьями. И детям чудилось в светлеющем небе неуловимый полет светлого ангела, между тем как другой распростер темные крылья там далеко, под низкими тучами» [5: с. 344–345]. Уставшие от ночных переживаний, они в отличие от взрослых безмятежно и крепко заснули, безоговорочно приняв новую жизнь. Михаил в дремоте думал о том, что жизнь хороша; Генрих, смотря в темноту, о том, что такое смерть; отец — о прибавлении расходов в семье, ведь жалованья не хватает. Мать плакала, не зная, радоваться ли дочке при маленьких средствах.

Итак, потребность ребят объяснить взрослый мир реализуется в содержании их речевого общения. Роли в беседах определяют детские типы: инициатор ее темы — фантазер с преобладанием воображения, ее критик — реалист с главенством логического мышления. Познавательная деятельность «маленького философа» превращается в произвольное творческое рассказывание, где возникает начальный контур целостного детского мировоззрения с координатами прошлого и настоящего, причины и следствия, добра и зла, рождения и смерти. Картину мира детей взрослые разрушают обычно из-за непонимания.

Сюжетно-ролевая игра детей как сфера вхождения в мир взрослых в творчестве В. Г. Короленко

В. Г. Короленко интересовали вопросы природы детской игры, ее важной роли в психическом развитии ребенка, как и педагогов и психологов в конце XIX в. (К. В. Ельницкий, П. Ф. Лесгафт, П. Ф. Каптерев, Е. А. Покровский, И. А. Сикорский и др.). В этом особом виде детской деятельности герои очерка писателя «Парадокс», братья десяти и восьми лет, удовлетворяли потребность активно участвовать в жизни взрослых. Когда у них пропадал интерес к реальной жизни в своем близком и ограниченном окружающем пространстве, пусть и больших дворов, они, стремясь расширить его до огромного и необозримого у взрослых, войти в него, приходили в уединенный уголок двора. Братья выбрали среди пространства садов, огородов двориков, домов и флигелей этот уголок с наполненной водой бадьей, волшебной, по их мнению, и кучей мусора с какими-то истлевшими предметами, нашедшими «в тихом уголке вечный покой после более или менее бурной жизни за его пределами» [7: с. 255]. Здесь никто не нарушал их одиночества, и они ощущали себя полными обладателями этого уголка, никому и ни на что не нужного. Отсутствие взрослых, особое настроение летней природы: «лучи солнца, пригревавшие зелень сада и расцвечивавшие палисадник яркими, золотистыми пятнами… чуткая тишина, невнятный шепот листьев, сонное чирикание какой-то птицы в кустах» [7: с. 257], — распад у находящихся в куче мусора вещей четкой предметной определенности помогали детям с легкостью, в изобилии и полноте создать чудесные образы. Значение мусорной кучи со сломанными вещами, негодными для обычного применения, изнанки взрослого мира, по мнению М. В. Осориной, состоит в том, что она «становится полем творческих экспериментов, где в полной мере используется детское креативное, изобретательское мышление» [10: с. 98], когда осколкам и обломкам предметов ребенок придает особый смысл, встраивает их в свои фантазии и замыслы. Так, старый кузов экипажа казался наблюдательным внимательным братьям, героям Короленко, необыкновенным, каких уже не было. Они воспринимали его в многообразии признаков как «какой-то призрачный обломок минувших времен, попавший сюда, может быть, еще до постройки окружающих зданий и теперь лежавший на боку, с приподнятой кверху осью, точно рука без кисти, которую калека показывает на паперти, чтобы разжалобить добрых людей. На единственной половине единственной дверки сохранились еще остатки красок какого-то герба, и единственная рука, закованная в стальные нарамники и державшая меч, высовывалась непонятным образ из тусклого пятна, в котором чуть рисовалось подобие короны» [7: с. 255]. Поскольку у старого скелета кузова все остальное распалось, облезло, а потому открыло большие возможности для многообразных привлекательных сюжетов под воздействием флюидов старинных происшествий, засевших в его щелях с давних времен, братья легко вообразили настоящую золотую карету во всей ее роскоши и великолепии.

В тихом уголке от завтрака до обеда они, создавая системы обобщенных типичных образов предметов и явлений, мысленно их преобразовывая, переживали в представлении, возможно, под влиянием приключенческой литературы, сказок «целые недели путешествий, с остановками в одиноких гостиницах, с ночлегами в поле, с длинными просеками в черном лесу, с дальними огоньками, с угасающим закатом, с ночными грозами в горах, с утренней зарей в открытой степи, с нападениями свирепых бандитов и, наконец, с туманными женскими фигурами, еще ни разу не открывавшими лица из-под густого покрывала, которых… с неопределенным замиранием души, спасали из рук мучителей на радость или на горе в будущем» [7: с. 256].

Описание игры братьев у Короленко, наблюдательного психолога, соответствует представлению о структуре особого ее вида — сюжетно-ролевой в современной концепции детской игры Д. Б. Эльконина: ее сюжет, содержание, воображаемая ситуация, роль, игровые действия, игровое употребление предметов — заместителей реальных, ролевые и реальные взаимоотношения [18: с. 320–324]. В ее сюжете дети моделировали сферу социальной действительности, эмоционально значимые для них события — «чудесные приключения, какие только могут постигнуть людей, безрассудно пускающихся в неведомый путь, далекий и опасный, в такой чудесной и такой фантастической карете» [7: с. 255]. Младший брат — лидер, — предпочитая деятельную роль кучера, молча и серьезно собирал для вхождения в нее, разворачивания сюжета, создания игровой ситуации предметы-атрибуты: брал в руки кнут из ременного обрезка, два деревянных пистолета, перекладывал через плечо деревянное ружье, втыкал в пояс огромную саблю, сделанную старшим братом. Его вид, вооруженного с головы до ног, создавал у ребят без слов воображаемую ситуацию: садясь на места соответственно ролям кучера и ездока, они отдавались течению общей судьбы — испытанию опасностей, приключений, побед. В игре, протекающей зачастую в воображении, иногда возникали противоречия из-за переживаемых каждым участником событий: ездок ощущал победу, а кучер чувствовал себя на краю гибели. Тогда младший брат, выходя из роли, пояснял старшему сюжет игры — воображаемую им ситуацию, — а тот встраивался в нее, без возражений разрешив разногласия. Когда кучер, говоря об остановке у одинокой гостиницы, распрягал и поил лошадей у бадьи, ездок переставал неистово стрелять из окон и извинялся за причиненное беспокойство перед трактирщиком, и тогда путешественники отдавались мирному, короткому отдыху. Таким образом, в игре проявлялись наряду с ролевыми отношениями, обусловленными ее сюжетом, и реальные отношения партнеров в виде замечаний, указаний, напоминания правил, регулирующих ее ход. И тогда у братьев проявлялись нравственно-волевые качества, необходимые для установления контакта друг с другом, — проявить инициативу, действовать сообща, убедить партнера, быть внимательным к нему, считаться с его мнением, подчиняться справедливым требованиям и пр. Игра помогала развитию произвольности поведения, рефлексии у детей, ведь, исполняя роли, они контролировали свое поведение в соответствии с содержащимися в них общепринятыми правилами. Когда досадный призыв взрослых к обеду или вечернему чаю разрушал игру, братья, осознавая границы между воображаемым и реальным мирами, «оставляли здесь, вместе с пистолетами и саблями… фантастическое настроение, точно скинутое с плеч верхнее платье, в которое наряжались опять тотчас по возвращении» [7: с. 257].

Прелести золотой кареты сменила придуманная младшим братом новая игра — ловля живой, трепещущей серебристой рыбы из глубины кажущейся таинственной огромной бадьи. Он сделал для нее атрибуты — вырезал удочки из кривых и узловатых веток тополя, навязал на них белые нитки, навесил на них медные крючки. Создать игровую ситуацию помогли, наряду с игровыми предметами, игровые действия братьев — сидение на верхней перекладине палисадника, — а также состояние природы и воды в бадье. Над ними «качался серебристо-зеленый шатер тополя, переполнявший окружающий воздух зеленоватыми тенями и бродячими солнечными пятнами. … От бадьи отделялся какой-то особенный запах, свойственный загнивающей воде, в которой уже завелась своя особенная жизнь, в виде множества каких-то странных существ, вроде головастиков, только гораздо меньше» [7: с. 257]. Этот казавшийся братьям приятным запах добавлял нечто к прелестям уголка.

Сидя часами на заборе, они внимательно всматривались в особый мир под зеленой тенью в зеленоватой воде и видели, как «из глубины бадьи то и дело подымались стайками эти странные существа, напоминавшие собой гибкие медные булавки, головки которых так тихо шевелили поверхность воды, между тем как хвостики извивались под ними, точно крошечные змейки» [7: с. 257]. Братья не были уверены в наступлении прекрасного мига, когда кто-то вытащит рыбу, понимая, что это событие находится за пределами возможного. Но они «не рассуждали трезво в те минуты, а просто сидели на заборе, над бадьей, под колыхавшимся и шептавшим зеленым шатром, в соседстве с чудесной каретой, среди зеленоватых теней, в атмосфере полусна и полусказки…» [7: с. 258]. Так, понимая отличие фантазии и игры от реальности, они все-таки предпочитали игру.

Братьям нравилось воображать себя полковником Дударевым, ведь во дворе военного доктора считали человеком ученым, уважали за молчаливость и бескорыстие, испытывали страх как к не очень понятному для обывателя явлению. Дети внимательно наблюдали не только за природой, но и за взрослыми, а потому видели, как добрый и умный доктор, молча помогающий больным, в свободное время сидел на солнце с трубкой и думал о чем-то особенном. Не зная его мысли, ребята были уверены, что они важны, печальны и приятны, так как им можно долго предаваться.

Представляя себя размышляющим доктором, младший брат старался передать его внутреннее состояние. Для создания воображаемой ситуации, выполнения роли он садился на крыльцо или на скамейку с игровым атрибутом — вишневой палочкой в зубах — и выполнял игровое действие — медленно раздувал щеки, затягивался воображаемым дымом и тихо его выпускал, а также особым образом морщил лоб, «отчего глаза сами собой немного тускнели, становились задумчивы и как будто печальны» [7: с. 261]. Заметим, что выбор мальчиком вишневой палочки как заместителя реального предмета — трубки — оправдан соблюдением важного условия: с заместителем можно выполнять ту же функцию, что и с замещаемым. В сюжетно-ролевой игре дети освоили такие виды замещения, как перенос действия с одного предмета на другой, моделируя общее значение действий человека (кузов экипажа — езда в карете; ветки тополя — ловля рыбы на удочку; вишневая палочка — курение трубки); выполнение роли взрослого, моделируя смысл его действий, социальные отношения (кучер, ездок, рыбак, ученый доктор); создание и обозначение игрового пространства, моделируя реальную ситуацию (карета, гостиница, водоем с рыбой, курение трубки).

Обычно неожиданные приходы в уголок лакея Павла и его критика занятий братьев, т. е. вторжение взрослого в игры, приводило к разрушению реальностью их вымыслов. Удивленный Павел, которого мальчики считали человеком слишком трезвым, даже насмешливым из-за неприятного и резкого голоса, серьезно выпученных и слегка глуповатых глаз, заставал ребят сидящими на бадье в позах рыбаков, и им было уже некогда и совестно скрывать от него свои действия. Им казалось, что его несвоевременное появление вспугнуло волшебную рыбу, уже подплывшую в невидимой глубине к удочкам. Сконфуженные, ощущая себя полными дураками, они осознавали несовместимость своих фантазий с действительностью: «В сущности же, с первой минуты появления этой фигуры в нашем мире, мы оба почувствовали с особенной ясностью, что наше занятие кажется Павлу очень глупым, что рыбу в бадьях никто не ловит, что в руках у нас даже не удочки, а простые ветки тополя, с медными булавками, и что перед нами только старая бадья с загнившей водой» [7: с. 259]. Пояснения лакея о том, как надо делать удилища для ловли настоящей рыбы, разрушило воображаемую ситуацию, игровые значения предметов, игровые действия, а значит, и саму игру. Довершили этот процесс два его действия. Во-первых, сильной рукой он тряхнул бадью: «Неизмеримая глубина нашего зеленого омута колыхнулась, помутнела, фантастические существа жалобно заметались и исчезли как бы сознавая, что их мир колеблется в самых устоях. Обнажилась часть дна, — простые доски, облипшие какой-то зеленой мутью, — а снизу поднялись пузыри и сильный запах, который на этот раз и нам показался уже не особенно приятным» [7: с. 259]. Во-вторых, Павел ногой толкнул старый кузов, который «как-то жалобно и беспомощно крякнул, шевельнулся, и еще одна доска вывалилась из него в мусорную кучу» [7: с. 260].

Окончательно разрушила необыкновенные фантазии и увлекательные игры братьев встреча с жестокой реальностью жизни в лице шляхтича Яна Криштофа Залуского, феномена-калеки, от рождения лишенного рук и способности двигать ногами, которые заменили ему руки после упорных тренировок. Просвещенный нищий, уродством добывающий средства для существования, для вручения записки с поучительным афоризмом — представлением о назначении жизни человека — позвал мальчиков, готовых скрыться, провалиться сквозь землю. Когда отец, смеясь, позволил им подойти к калеке «таким тоном, каким порой приказывал идти в темную комнату, чтобы отучить от суеверного страха» [7: с. 267], смущенные братья приблизились к феномену с чувством содрогания, как по приказу входили в темную комнату. Старший брат старался представить, что может калека сделать с ними, как воспримет их действия, как будут на них смотреть потом окружающие: «Мне казалось, что он сделает над нами что-то такое, от чего нам будет после стыдно всю жизнь, стыдно в гораздо большей степени, чем в ту минуту, когда мы слезали с забора под насмешливым взглядом Павла… Может быть, он расскажет… что-нибудь такое, что я сделаю в будущем, и все будут смотреть на меня с таким же содроганием, как несколько минут назад при виде его уродливой наготы» [7: с. 267]. Отец, улыбаясь, позволил сыну прочесть записку, а тот на лице матери заметил тревожное участие. Мальчик не понял значения фразы «Человек создан для счастья, как птица для полета» [7: с. 267], а по благодарному взгляду матери на калеку отметил благополучное завершение ситуации для них с братом. Отец, положительно оценив фразу, заметил, что это не афоризм — изречение, выражающее какую-то общую мысль, а по сопутствующим его условиям парадокс — особое мнение, расходящееся с общепринятым, противоречащее иногда здравому смыслу. Когда сопровождающий увозил на тележке калеку, тот выкрикнул братьям свой афоризм, кивнув головой на кружившуюся в небе птицу. Вероятно, как и Короленко, он верил в него, несмотря на свое увечье, и потому, обращаясь именно к детям, у которых впереди вся жизнь, искренне желал им счастья, старался убедить их в достижении его волей и трудом, тем более что он развил с их помощью свои способности.

После встречи с феноменом братьям не доставили прежнего удовольствия обстановка своего уголка, ожидание серебристой рыбы в загнившей бадье. Воображение уступило место восприятию реальности: «от бадьи несло вонью, ее глубина потеряла свою заманчивую таинственность, куча мусора, как-то скучно освещенная солнцем, как бы распалась на свои составные части, а кузов казался дрянным старой рухлядью» [7: с. 271]. Ночью дети вскрикивали и плакали во сне, видя в дремоте «лицо феномена и его глаза, то холодные и циничные, то подернутые внутренней болью» [7: с. 271]. Мать, в отличие от отца, хорошо понимая состояние сыновей, крестила их, стараясь поддержать, защитить «от первого противоречия жизни, острой занозой вонзившегося в детские сердца и умы» [7: с. 271].

В целом можно отметить, что потребность участвовать в жизни взрослых дети реализуют в сюжетно-ролевой игре. Они создают в воображении сферу жизнедеятельности взрослых, выполняют их роли с помощью игровых действий, игрового использования заместителей реальных предметов. Игра приводит к становлению произвольности поведения, важных для общения нравственно-волевых качеств. Непонимание взрослыми законов детской игры и фантазии разрушает их, как и жестокие противоречия жизни.

Заключение

Проведенный анализ и психологическая интерпретация сложившейся системы взглядов в творческом наследии русского писателя, публициста и общественного деятеля В. Г. Короленко показали, что они остаются ценные и актуальные и в настоящее время, не только как предыстория и последующее «сопровождение» психологической мысли, касающейся становящейся отечественной детской и педагогической психологии, искавшей ответы на вопросы о психическом развитии человека. Короленко, веря в возможность деятельного обретения детьми счастья и добра, взросление понимал не только как процесс, руководимый взрослым, но и как психическое саморазвитие, обусловленное преимущественно собственной активностью ребенка и протекающее в таких видах его самостоятельной деятельности, как познание, дружба, общение со сверстниками, сюжетно-ролевая игра. В совокупности все они приводят к обретению ребенком важных качеств во всех сферах психического развития: произвольность поведения и деятельности, познавательных и эмоциональных процессов; моральные ценности общества; способы его познания, отношения к нему и взаимодействия с людьми.

Наряду с таким общим вкладом всех видов деятельности во взросление, каждая из них имеет особое значение: 1) в познавательной деятельности, нацеленной на понимание окружающего мира, благодаря интеграции познавательных процессов при ведущей роли воображения, конкретной образности мышления с амбивалентными чувствами любования и страха формируются образы знакомых и близких взрослых, сверстников, настоящего и прошлого мира, нравственные координаты отношения к нему — сочувствие к обиженным и презрение к обидчикам; 2) дружба со сверстником, удовлетворяя потребность ребенка в эмоционально-личностном общении, заботе, внимании родных людей, основанной на материнской любви, строится на нравственных принципах уважения, верности, долга, сочувствия, помощи другу; ведет к обретению основ нравственности в совокупности переживания гуманных чувств, понимания моральных норм и их относительности, следования им в ситуациях нравственного выбора; 3) в речевом общении ребят, направленном на объяснение мира, складывается творческое рассказывание, сказываются детские типы с главенством воображения (фантазер) или логического мышления (реалист-критик), возникает начальный контур целостного детского мировоззрения с координатами прошлого и настоящего, причины и следствия, добра и зла, рождения и смерти; 4) в сюжетно-ролевой игре дети реализуют потребность участвовать в жизни взрослых, воображая в сюжете сферу их жизнедеятельности, выполняя их роли с помощью игровых действий и игрового употребления заместителей реальных предметов.

Саморазвитию ребенка способствует общение со взрослыми на основе гуманистической, личностно ориентированной позиции, а их эгоистическая концентрация на своих переживаниях, забота о своем спокойствии, как и жестокие противоречия жизни, разрушают детские фантазии, игру, картину жизни.

Литература

1. Выготский Л. С. Воображение и творчество в детском возрасте: психол. очерк. 3-е изд. М.: Просвещение. 1991. 93 с.
2. Дьяченко О. М. Развитие воображения дошкольника. М.: Международный образовательный и психологический колледж, 1996. 197 с.
3. Каминский В. И. В. Г. Короленко // Русская детская литература / под ред. Ф. И. Сетина. М.: Просвещение. 1972. С. 280–288.
4. Каптерев П. Ф. О саморазвитии и самовоспитании // Каптерев П. Ф. Детская и педагогическая психология: сборник. М.: МПСИ; Воронеж: МОДЕК, 1999. С. 296–316.
5. Короленко В. Г. Избранное. М.: Художественная литература, 1973. 512 c.
6. Короленко В. Г. Избранные письма: в 3 т. Т. 3 Литературная и редакторская работа (1886–1920). М.: Художественная литература, 1936. 286 с.
7. Короленко В. Г. Парадокс. Очерк // Рассказы и повести. Воспоминания и критические статьи. Публицистика. М.: АСТ; Олимп, 2002. (Школа классики). С. 254–271.
8. Малютина А. И. Детские образы в творчестве В. Г. Короленко // Ученые записки Енисейкого государственного педагогического института. Енисейск, 1960. Вып. 4. С. 73–88.
9. Мощанский А. В. Г. Короленко (Его детские годы и значение их для дальнейшего развития личности) // Русская школа. 1909. № 3. С. 1–19.
10. Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых: монография. СПб.: Питер, 1999. 288 с.
11. Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка / пер. с фр; [вст. ст. Л. С. Выготского]. М.; Л.: Гос. учебно-пед. издательство, 1932. 412 с.
12. Плотников М. Владимир Короленко // Образование. 1898. № 10. С. 20–34.
13. Поддьяков Н. Н. Психическое развитие и саморазвитие ребенка от рождения до шести лет. Новый взгляд на дошкольное детство. М.: Сфера; СПб.: Агентство образовательного сотрудничества, Образовательные проекты: Речь, 2010. 144 с.
14. Рубинштейн С. Л. Принцип творческой самодеятельности (К философским основам современной педагогики) // Вопросы психологии. 1986. № 4. С. 101–108.
15. Седов Л. Дети в рассказах В. Г. Короленко // Вестник воспитания. 1898. № 3. С. 22–53.
16. Смирнова Е. О. Психология ребенка: учебник для педагогических училищ и вузов. М.: Школа-Пресс, 1997. 384 с.
17. Хоментаускас Г. Семья глазами ребенка: Дети и психологические проблемы в семье. Екатеринбург: У-Фактория, 2006. 192 с.
18. Эльконин Д. Б. Избранные психологические труды. М.: Педагогика, 1989. 560 с.
19. Эрн Ф. Дети и школа в произведениях В. Г. Короленко // Вестник воспитания. 1914. № 2. С. 36–59.

Примечания

¹ Продолжение. Начало см.: Урунтаева Г. А. В. Г. Короленко о психическом развитии в детстве: этапы, закономерности, внутренние и внешние факторы // Системная психология и социология. 2024. № 1 (49). С. 92–110.